— Это всё?
— Да, благодарю.
Девчонка резко развернулась на сто восемьдесят и нарочито громко затопала к станции, чтобы пробить заказ. Панкратов же в кошачьем прыжке сорвался с места и увязался за ней.
— Прошу простить моего друга, — услышал я начало диалога, а дальше он потонул в гомоне других посетителей.
А мне осталось лишь удивиться, как резко сменился фокус старого ловеласа с Анны Перехожук. В первый раз. Второй раз я удивился тому, как грамотно Михаил Михайлович маскирует свои грешные мотивы за бурной деятельностью.
— Договаривался, — объяснил он. — У них ведь тут комплексных обедов нет? Нет. Ну а я представился, сказал что мы теперь соседи, и договорился побеседовать на эту тему с шеф-поваром. Когда наберём большой штат, лишним не будет, — Панкратов помахал своей новой знакомой и подкрутил ус. — Ну и телефончик, конечно, стрельнул, да…
За едой разговаривали о том, что делать дальше. Брюллов так и не смог определить, где была сделана фотография Крыскина, и потому за неимением другой цели мы договорились прочесать все городские фитнесс-клубы.
Сперва. Делать же что-то надо, верно?
Однако после обеда в наши планы вмешалась сама судьба.
Все вчетвером мы вышли на улицу и уже готовы были завернуть за угол, — к своему офису, — но тут со стороны перекрёстка раздался грохот. Грохот, скрежет, яростные гудки автомобилей и трёхэтажный, бьющий прямо по струнам души мат.
— ****, **** ****, ****!!! — прокричал кто-то.
— Ой, — Ксюша аж потерялась.
Прямо посередь перекрёстка из дыры в асфальте кверху задницей торчала машина. И что-то мне подсказывает, что так быть не должно, — я ведь прекрасно помню, что до обеда на месте этой самой дыры была заплатка. Это во-первых. А во-вторых, тут я сразу же понял, с какого именно дела дебютирует «контора по борьбе с лихоимством и кумовством».
Чиновники, градоначальники, дворяне… эта банка с жуками от нас никуда не денется. Любить нас вряд ли полюбят, но коммуницировать будут вынуждены. Но как же здорово будет заручиться поддержкой обычных людей, — граждан города, во благо которого мы собираемся трудиться.
Как это сделать?
Да легко. Тот, кто нагнул Злое Зло автоматически становится Добрым Добром. И почему бы нам в таком случае не вызвать на ковёр дорожную службу? Вызвать, затребовать отчёт на проверку, найти всё что только можно найти, а затем наказать. Жёстко. Громко. Показательно.
— Ну что, господа? — спросил я. — Готовы стать народными героями?
Глава 10
Про закупки, про закупки, про закупочки мои
— Так мне идти или не идти? Я не понимаю!
— Я сам пока что не понимаю.
— Вызывают ведь.
— Я уже понял, что вызывают.
— Так мне идти или не идти?
— Антоша! — рявкнул Терентьев.
— Чего?
— Заткнись, пожалуйста! Думать мешаешь.
«Антошей» господин мэр ласково называл начальника отдела благоустройства, транспорта и дорожного хозяйства, Антона Вадимовича Домогацкого. Выглядел этот немолодой человек мужественно, но расслабленно: квадратная челюсть, тугой пивной живот, маскулинно-волосатые руки и навеки сросшаяся бровь.
Помимо прочего, Антону Вадимовичу очень шла строительная каска и оранжевый жилет. Облачённый в эти профильные артефакты, Домогацкий расцветал по-настоящему, и находил в себе силы руководить неруководимым.
А что до характера, то им Антон Вадимович более всего походил на беспородного пса. Не на «дворового», а именно на «беспородного». Домашнего то есть, но неприхотливого. Из тех что никогда не болеют, не брезгуют почавкать мочёными в молоке сухарями и искренне полагают, что «грумер» — это какая-то разновидность сексуальных извращенцев.
По этому сравнению нетрудно вывести основные черты личности Домогацкого: добрый, преданный, жизнерадостный, исполнительный и чуть туповатый. Но что самое главное — неспособный на подлость.
Именно такой человек и нужен был Терентьеву на дорожном хозяйстве.
— У нас же там всё нормально? — этот вопрос мэр на всякий случай задал Ларисе Сергеевне.
— Всё нормально, — подтвердила та.
— Безо всяких там, да?
— Безо всяких.
— То есть никаких схем?
— Никаких.
— Антоша⁈ — мэр повысил голос и вновь обернулся на дорожника. — Ты мне как на духу скажи! Воруешь, с-с-с-сука⁈ Отвечай!
— Иван Геннадич, — в ответ Домогацкий чуть было не заплакал. — Да как можно-то?
Чуть не заплакал не потому, что на него подняли голос, само собой. А потому, что про него плохо подумали.
— Да я же никогда, — сказал он. — Да вы же сами знаете.