От напряжения Василий Степанович аж испариной покрылся. Мозг его сейчас лихорадочно соображал, что же делать. Фристайл — явно не его жанр. «Я помню чудное мороз и солнце» — вот чтобы он продекламировал бы первым делом, случись так, что нужно придумывать.
С другой стороны, что он может знать из поэзии такого, чего не знает Его Величество? Где его образование, и где образование самодержца? Если Уваров и помнил хоть какие-то стихи из школьной программы, то Алексей Николаевич в довесок помнил кем и в каком году они были написаны. Причём наверняка.
И что же делать?
Нужно найти в памяти что-то такое, что претит благородному вкусу и происхождению Его Величества, но что при этом выпускник Семёновского полка знает наизусть. Есть ли в голове у Уварова что-то такое?
Как оказалось, есть…
— На могильной на плите, — робко сказал Василий Степанович и заметил, как у Императора дёрнулась бровь. — Я был зачат нечистой силой.
…шесть листов. Пять листов…
— Когда яр-Р-ркая луна! — заорал Уваров и начал отыгрывать; а для начала указал скрюченной пятернёй куда-то туда, где по идее должна была находиться яркая луна. — Светила ясно над могилой! Старый склеп предохранял меня от солнечного…
…четыре листа. Три листа…
— Я был вскормлен мертвецами! — тут Василий Степанович начал пританцовывать. — Я сосал из мёртвой груди жёлтый гной!
И чуть было не засмеялся от счастья, когда понял, что Величество ускорился и теперь подписывает документы не глядя. А на самом деле боковым зрением косит на его оголтелые пляски.
…два листа. Один лист…
— Стал ушастым негодяем я, и тронутым к тому же!
Всё! Алексей Николаевич поставил свою подпись в нужном месте, чем разрешил семействам Каринских и Григорьевых устроить меж собой весёлую кровавую зарубу. Миссия выполнена. Уваров резко выдохнул и до самого конца своего «стиха» думал теперь лишь об одном: и как теперь после пережитого не стать адреналиновым наркоманом?
— Хорошие стихи, — сказал Его Величество напоследок и передал Уварову стопку подписанных документов. — Немного мрачные, правда. На любителя…
— … вы не поверите, Егор Егорович, — я достал из заднего кармана брюк бумагу за подписью Алексея Николаевича Романова. — Но я с самого начала подозревал вас в малодушии и подготовил документ заранее. Вот, прошу.
Григорьев сперва не поверил. Впрочем, он и потом не поверил, — а этого и не требовалось. Подлинность документа играет исключительно в мою пользу. А граф пускай и дальше думает, что я сошёл с ума, раз даже подпись Императора решил подделать.
Подделал, сам во всё это поверил и теперь после непродолжительной схватки с его семейством перепишу дом на Григорьевых. А если вдруг не захочу переписывать, то меня можно будет пошантажировать. Чем? Ну конечно же, подделкой документов.
И да, именно такую логическую цепочку я прочитал на хитрой роже Его Сиятельства. Всё этот хорёк понимает. Всё просчитывает на несколько шагов вперёд.
— Да без проблем, — пожал плечами Григорьев.
— Ручку?
— Благодарю.
С тем граф подошёл к камину, приложил бумагу к твёрдому и поставил на ней свою титулованную закорюку.
— Если вам так не терпится лишиться дома, Каринский, — граф вернул мне документ. — Тогда моя семья к вашим услугам. Ну так что? Когда? Где?
— Сегодня вечером, — ответил я и взглянул на часы. — В девять. Информацию о месте я пришлю вам чуть позже вместе со своим человеком…
«Со своим человеком», — я как мог поднажал на эти слова. Шапочка — мой последний, маленький, но очень важный штрих. Он нужен для того, чтобы моё безумие выглядело ещё более правдоподобно. Он ведь не только записку передаст, он ещё и плюшевую рыбу графу подарит. Ну а если совсем повезёт, ещё и босиком у него по участку побегает.
— Честь имею, — сказал я, развернулся и двинулся на выход из особняка Григорьевых.
Что дальше?
Дальше у меня есть около восьми часов на задуманное. Панкратов уже на полпути в Москву за одним очень интересным артефактным расходником, ну а я тем временем должен в достаточной мере зарядить Слезу Кармы. Так что берегись, Переславль! Сергей Романович Каринский выходит на твои улицы, чтобы насаждать доброту…
Глава 12
Про шашлыки
— Шашлыки-шашлыки, — прищуриваясь от дыма зажатой в зубах сигареты, пропел Коля Огарёв. — Жарю-жарю шашлыки.
И да, действительно, Коля жарил шашлыки. А ещё размышлял про себя — откуда у него взялась эта дурная привычка петь обо всём, что он делает или видит? Возраст, по ходу дела. Переходный. Ну… очередной.