– О, а вы вовремя! Мигель, поговори, пожалуйста, с клиентом, а то лапочет непонятное…
Услышав друга, повернулся к двери Демон. Посмотрел на вошедших, убрал руку с лица местного бандита, поднялся, обтирая ладонь о штанину.
– Шмеля нет, но вроде что-то знают, – отошёл, походил, разминая ноги. Остановился у одного из бесчувственных тел, внимательно рассмотрел кровь под ногами.
– Славная охота… – нагнулся, достал из неподвижного кармана на груди у тела пачку сигарет, щелчком выбил из пачки одну, подошёл к столу, взял со стола зажигалку. Закурил, рассматривая расфасованные сокровища. – Славная охота…
Оскар с Мигелем подошли к тихо всхлипывающему бандиту в центре. Вайдас убрал ногу с его гениталий, но остался рядом, демонстративно покачивая, пистолетом. Кястас подошёл к Огневу.
– Без мокрухи обойтись не могли?
Демон сосредоточенно, не слыша вопроса, курил, пока не почувствовал яростный взгляд Потёмкинаса на щеке.
– Что?
– Без мокрухи не умеете? – тихо повторил Кястас. Демон, будто впервые их видя, посмотрел на тела. Окликнул:
– Балу, это я этих?
Убедившись, что Оскар с переводчиком не нуждаются в его поддержке Балу подошёл к столу. Прикурил.
– Нет, ты сразу на центрального кинулся. Этих мы уложили, – снова подмигнул Кястасу. – Не плачь, начальник, мы умеючи. Жить будет.
– Заебал со своим «начальником», – Потёмкинас перевёл взгляд на Балу. Дождался чтобы тот отвёл глаза и только тогда шагнул к телам, пытаясь отыскать пульс. Пульс прощупался у обоих. Вернулся к столу и, не глядя на паневежцев, закурил тоже.
– Эй, спортсмены, про режим не забыли? – насмешливо крикнул им от стены Микщис. Балу, усмехнулся, собираясь с ответом, но его опередил отошедший от Оскара Мигель.
– В общем, Дельгадо и «буйный турист» здесь были, но поехали в детдом, потому что «туристу» нужна какая-то девочка-музыкант, а «босс» считает, что это всё очень забавно.
– Знаем место? – Спросил Демон, повернувшись прямо к Оскару. Тот, к этому времени, тоже оказался у стола. Ответил через Мигеля:
– Да. За городом, достаточно далеко, но дорогу я знаю. Едем?
– Едем, – ответил Огнев и Потёмкинас подтвердил кивком.
Вдруг раздался восхищенный голос Мунтялиса. У дальней стены тот нежно баюкал на руках блестящую маслом, явно вытащенную из одного из ящиков, винтовку.
– Какая красавица, а! Сто лет таких не видел! Я её одолжу на время!..
Встретив неодобрительный взгляд Потёмкинаса, сжал винтовку крепче:
– Не, Кость, ну, правда, я тут без плётки как голый…
Игра помогла. Игра всегда помогала. Даже в детстве, когда Димка с половиной стаи уходил «крутиться», оставляя его с парой «псов», чаще всего Фантой и Максом, обыгрывать во дворах лохов. Потом, правда, Демон подчёркнуто хвалил их и говорил, что игрой стая зарабатывает даже больше, чем «варками», но Шмель ему никогда не верил. И вообще… Не в том же дело. Демон никогда не считал его равным. Демон никогда не считал его достойным. Вот, что было обидно. И только игра помогала.
Помогла игра и сейчас. Отступили и обида на Демона, и стыд за собственную истерику. Мяч. Паркет. Кольцо. Только та девочка со скрипкой не шла из головы. Сколько ей – двенадцать? Тринадцать, четырнадцать? Сука-жизнь. И о чем болтал с её хозяином Римлянин? Сука-сука… Сука. И скрипка играла в голове. Скрипка. Он её очень давно не слышал.
Ко второй половине матча всё это смешалось в тот, давно забытый вне дозы кураж, когда жизнь приобретает цвет, цвета сливаются с музыкой в голове, чувство вины отступает, и вырастают крылья. И всё правильно. И всё как должно. И жизнь прекрасна. Крылья жужжат, жужжат трибуны, смычок в голове резко бьёт по струнам, рвёт ритм. Мяч бьёт по паркету, рвёт ритм, кольцо расширяется, жизнь удаётся. Этот кураж раньше позволял ему сдерживать слёзы, отпускать брата – и играть, выигрывая в любом дворе, на любом кольце, против старших, против взрослых, против вернувшихся домой на каникулы студентов-физкультурников. За этим, точнее, очень похожим, чудесно этот заменявшим, куражом он возвращался к «винту» после всех его покаяний и слёз перед стаей, когда груз вины становился непомерным, а и без того серая жизнь – блеклой. Именно этот кураж и был жизнью, той, чью красоту описывала скрипка, чью интенсивность объясняла игра, ту, ради которой всё это имело смысл. Интересно, та девочка чувствовала когда-нибудь это? Успела? Успеет?