— Ты что еще не понял? — он зло стряхнул пепел прямо на одеяло. — Нас ждали. Именно нас. Нас кто-то выдал.
— Ну и кто?
— Да хоть твой любимый Якоб. Или дружки его. Или папочка. Или дружки папочки, — он пожал плечами и отвернулся к окну. Я вздохнул.
Глава седьмая
На следующее утро нас разбудили ни свет, ни заря, вытолкали из камеры и куда-то повели. В результате мы оказались в большой комнате с зарешеченным окном, освещенной противным утренним электричеством. Я взглянул на людей, сидевших перед нами за длинным широким столом и сразу все понял.
— Инквизиция, — шепнул я Марку. Он усмехнулся.
— А ты говорил «пьянство»!
Председательствующий, полный лысоватый человек в белой сутане, подпоясанной вервием, положил перед собой несерьезную какую-то бумажку, наполовину исписанную шариковой ручкой и начал читать.
— Ты, Петер Болотоф, и ты, Марк Шевтсов, обвиняетесь в ереси и пособничестве врагу католической церкви, гнусному еретику, именующему себя Эммануилом Первым и Господом. Мы объявляем вам, что сегодня на площади святого Штефана состоится святое аутодафе, и вы будете переданы светским властям для наказания.
— Но мы российские граждане! — воскликнул я. — Вы не имеете права! У нас дипломатические паспорта!
— Дипломатические паспорта, выданные Эммануилом? — усмехнулся инквизитор. — Его изображение сгорит сегодня еще раньше вас.
— Но, где следствие? — не унимался я. — Где суд? Так не делают! — я посмотрел на Марка, ища поддержки. Он был спокоен, как десять танков.
— Следствие излишне, — жестко прервал лысоватый. — Для приспешников Эммануила — один приговор — смерть, и мы не собираемся откладывать его исполнение. Вы хотите исповедоваться перед казнью? Это облегчит вашу участь. Костер будет заменен удушением.
— Костер???
— Не думаю, что светские власти будут столь милосердны, что прислушаются к нашей просьбе поступить с вами возможно более кротко, — усмехнулся инквизитор. — Но вряд ли они решатся на пролитие крови. Так вы собираетесь исповедоваться?
Я смешался. Уж больно не хотелось исповедоваться этим гадам. Но костер! О, Боже!
— Мы не будем исповедоваться ни одному священнику, не признающему Эммануила нашим Господом, — раздался ровный голос Марка. — Только Господь достоин выслушать наши исповеди. Мы поклялись служить ему, и он — наш государь и духовник.
Я уже открыл рот, чтобы немедленно возразить, чтобы выкрикнуть, что Марк не имеет никакого права решать за меня, что да, я непременно исповедуюсь. Но я взглянул на своего друга и промолчал.
Только, когда на нас стали надевать льняные балахоны с изображением мечущихся в огне бесов, Марк несколько потерял самообладание.
— Что это за маскарад? — пробурчал он.
— Это, кажется, санбенито, — вздохнул я. — Одежда осужденных на сожжение.
— А, — сразу успокоился Марк и взял в руки свечу.
Мне тоже пихнули зажженную свечу и она, признаться, несколько задрожала в моих руках.
— Не дрейфь, Петр, — тихо сказал Марк. — Смотреть тошно. Они торопятся, значит боятся.
— Чего? — обреченно спросил я.
— От страха ты совсем разучился соображать! Если позавчера Господь был в Моравии, как ты думаешь, где он теперь?
— Во всяком случае, не так близко, если они надеются провести аутодафе. Между прочим, долгая церемония.
— Ты маловер, Петр, как все интеллигенты. Если Эммануил — Господь, а мы — его апостолы, разве он позволит нам погибнуть?
— А ты знаешь, что стало с апостолами Христа?
— Что? — заинтересовался Марк.
— Они были казнены. Все, кроме Иоанна.
— Но не раньше, чем он сам, — жестко заметил Марк. — И они его предавали, — он выразительно посмотрел на меня, — а не он их.
Тем временем нас вывели на улицу и поставили в конце весьма внушительной процессии осужденных. Впрочем, свечи были только у нас, и остальные несчастные бросали на нас испуганно-сочувственные взгляды. Я облизал губы. Я не помнил, что означают эти самые свечки, но, явно, ничего хорошего.
За нами пристроились инквизиторы во главе с высоким парнем в лиловой мантии, и нас повели по улицам Вены. Над городом разливался благовест. Нежные голоса колоколов старинных церквей сплетались с басовитым пением Пуммерина, огромного колокола на башне святого Штефана. Пуммерин приближался. Нас вели туда.
Впереди, в толпе «примиряемых с церковью», я увидел несколько буржуа из хойригера и отца Якоба. Он шел босым, с непокрытой головой, и изредка бросал на меня косые взгляды. Самого Якоба и его анархистов не было. Верно, успели смыться.