Враги Господа просто посходили с ума. Пытки! Казни! Сколько веков этого не было! Верно сам Бог-Отец лишал разума противников своего Сына, чтобы люди отвернулись от них, и его путь был легким.
На Штефансплац уже был выстроен помост с обезьянником, как в полицейском участке. Ясно — это для нас. У инквизиторов он назывался более романтично: «клетки для покаяния», но сути это не меняло. Рядом располагались кафедры для произнесения проповедей и чтения приговоров, а за помостом — два столба с заготовленными хворостом и дровами — будущие костры… Еще дальше — синий автобус с надписью «TV» и толпа журналистов. Я брезгливо поморщился.
— Марк, кажется, они собираются это транслировать.
— Кто бы сомневался! Но вот, что они будут транслировать, это мы еще посмотрим.
— Марк! Костры уже сложены! И один из них твой. Неужели ты еще надеешься?
Марк вздохнул.
— Костер не зажжен, и я еще не на костре.
Справа от помоста был возведен амфитеатр, ступеней в двадцать пять, покрытый коврами. Не иначе его притащили с ближайшего стадиона, а ковры — из оперы. Симметрично ему был выстроен еще один амфитеатр, вероятно, того же стадионного происхождения, но без ковров. И нас, то есть осужденных, рассадили там. Напротив расположились инквизиторы во главе с длинным парнем в лиловом (неужто Великим Инквизитором!). Туда же внесли знамя инквизиции, красное, бархатное с изображением меча, окруженного лавровым венком, и фигурой святого Доминика.
Началась обедня.
— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, — произнес священник, и мне к горлу подступила тошнота, уже знакомая по собору святого Штефана, и голова слегка закружилась. Я посмотрел на Марка. Он был бледен. Возможно, чувствовал то же самое.
Хвала Господу, мессу довели только до евангелия. В этом месте епископ взошел на кафедру, и началась проповедь.
— Бог веками терпел наши беззакония, равнодушие к хуле на него и преступную снисходительность к еретикам. Но сегодня настал день гнева! Посмотрите на этих преступников, собранных здесь, как в долине Иосафата, когда Господь придет судить живых и мертвых…
— Он уже пришел! — выкрикнул Марк. — И, прежде всего, он будет судить вас!
Его тут же схватили приставленные к нему полицейские и усадили обратно на место.
— Молчи! Иначе мы заткнем тебе рот! — прикрикнули на него.
Марк усмехнулся.
— Вам недолго осталось!
— Марк, не надо! — взмолился я. — Мы все равно ничего не сможем сделать. Только хуже.
— Ладно, — Марк положил руку мне на плечо. — Только ради тебя.
Вдруг среди инквизиторов началось какое-то движение, послышались взволнованные приглушенные разговоры, и Великий Инквизитор поднял худую руку и сделал оратору знак закругляться. Тот несколько расстроился, но закруглился, напоследок сравнив «Прекрасную Деву Инквизицию» с шатрами кедарскими и палатками соломоновыми. Стали объявлять приговоры. Для этого осужденных вводили в клетки и ставили на колени. «Примиряемым с церковью» назначили церковное покаяние сроком от трех до семи лет.
— Они и три дня не продержатся, — усмехнулся Марк.
Да, отцу Якоба и бюргерам можно было только позавидовать.
«В день Всех Святых, в праздник Рождества Христова, в праздник Сретения Господня и каждое воскресение великого поста обращенный обязывается присутствовать в соборе при церемонии в одной рубашке, босиком с руками, сложенными накрест, и принимает от епископа или пастора удар лозою, кроме Вербного воскресения, в которое будет разрешен. В Великую среду он опять должен будет явиться в собор и будет изгнан из церкви на все время поста, в которое обязан приходить к вратам церкви и стоять во все время богослужения. В Святой четверток станет на том же месте и будет снова разрешен. Каждое воскресение поста он входит в церковь в надежде разрешения и опять становится у врат церковных. На груди постоянно носит два креста цвета, отличного от платья».
Подумаешь! Тем более, что не сегодня-завтра здесь будет Господь и все отменит.
Настал наш черед. Нас с Марком тоже загнали в клетки и поставили на колени.
— «Мы объявили и объявляем, — гласил приговор. — Что обвиняемые Петер Болотоф и Марк Шевтсов признаны еретиками, в силу чего наказаны отлучением и полной конфискацией имущества. Объявляем сверх того, что обвиняемые должны быть преданы, как мы их предаем, в руки светской власти, которую мы просим и убеждаем, как только можем, поступить с виновными милосердно и снисходительно».
И нас потащили на костры и привязали к шестам. Даже теперь Марк умудрялся не терять самообладания и смотрел на меня ободряюще. Перед нашими кострами был разложен еще один поменьше и без шеста. Его и подожгли в первую очередь.