Судя по одежде, арестованный был домениканским монахом. Коричневая сутана, очень старая и заплатанная в нескольких местах висела на нем мешком, поскольку он был очень худ.
— Идите сюда, — приказал Эммануил. — Встаньте здесь. Да, напротив огня. — Пьетрос, ты его знаешь? Он был среди тех двенадцати?
— Нет.
Незнакомец с благодарностью посмотрел на меня. Верно, то, что быть среди двенадцати не является правильным, чувствовалось по интонации Господа.
Я посмотрел монаху в глаза, светлые и проницательные, и мне стало как-то не по себе.
— Кто вы? — спросил Эммануил.
— Странник. Скиталец, отлученный от церкви, — он говорил старомодно и с легким немецким акцентом.
— Отлучены, а носите монашеское одеяние?
— Меня отлучили от церкви, а не церковь от меня. Государь вправе прогнать вассала, но долг вассала — служить.
Эммануил посмотрел на него крайне заинтересованно.
— А когда вас отлучили? В каком году?
— В 1329. Специальной папской буллой. 26 положений моего учения были признаны еретическими. С тех пор и…
Но Эммануил не дал ему договорить.
— Как ваше имя? — почти закричал он.
— Мейстер Экхарт.
— Я так и думал. Подать ему стул! Я преклоняюсь перед вашим учением, доктор Экхарт.
Стул подали, и щуплый домениканец неловко сел. Я во все глаза смотрел на него. Человек, который скрывался от инквизиции почти семь веков, святой-бессмертный, отлученный от церкви, — это было уж слишком для моих бедных мозгов.
— Это невозможно! — прошептал я. — Господи, этого быть не может!
— Все возможно для Бога, Пьетрос, — спокойно проговорил Эммануил.
— Не вся церковь — христова. Бог лучше знает, кто у него святой, а кто еретик. Лучше, чем все папы, вместе взятые. Ужин и вино для доктора Экхарта!
— Спасибо, — святой тихо улыбнулся и склонил голову. — Но за последние шестьсот семьдесят лет я привык к простой пище.
— Да и у нас солдатский паек, — улыбнулся Эммануил. — Но вообще-то придется отвыкать. Я намерен вернуть вас на сорбонскую кафедру.
Святой внимательно посмотрел на него, прямо в глаза.
— Мы уже давно разговариваем, а я так и не спросил, кто вы.
— Тот король, чьим рыцарем вы служите уже почти семь веков.
Мейстер Экхарт задумался. Он уже давно с подозрением смотрел на мои руки.
— Мне нужно подумать, прежде, чем назвать вас государем. Я не уверен. В ваших глазах мне открылась бездна, но я не знаю, что это — бездна звездного неба, Высшего Духа, Божества или черная пропасть.
— Я вас не тороплю.
Принесли ужин. Действительно, подогретые консервы из солдатского пайка и сильно запыленную бутылку вина, возможно, из местных погребов.
— Я попрошу вас еще об одном одолжении, доктор Экхарт, — сказал Эммануил. — Расскажите мне о хозяевах этого замка. Что вы о них знаете?
— Ничего. Ночую, где придется. Здесь никого не было, когда я пришел.
— Допустим. Но почему вы здесь, в Пиренеях?
— Мне здесь нравится. Близко до Божества. Здесь подножие лестницы Иакова.
— Ну, что же. Действительно близко, — Эммануил таинственно улыбнулся. — А теперь не обижайтесь на меня, доктор Экхарт, я хочу предложить вам немного денег, независимо от того, примите ли вы место в Сорбонне. Скоро похолодает, и вам понадобится новая сутана.
Эммануил вынул из кармана камуфляжной формы пачку банкнот и положил перед бывшим Сорбонским преподавателем. Судя по объему, этих денег хватило бы не то, что на сутану, а на горностаевую мантию и «Мерседес» в придачу.
Экхарт вежливо поклонился.
— Спасибо, но это лишнее. Счастье человека, посвятившего себя Богу, не зависит от внешних обстоятельств, ни от жары, ни от холода, ни от места в Сорбонне.
— Но отказываться от даров божьих — такой же бунт, как сетовать на страдания, неправда ли?
— Возможно, я подумаю.
Мы остались ночевать в замке, расположившись по-походному на полу большого зала. Наверное, так спали рыцари средних веков, хранители Грааля.
На рассвете меня разбудил Мейстер Экхарт.
— Пьетрос, — прошептал он. — Мне есть, что сказать вам, только вы не услышите. Легче проповедовать церковной кружке! Но, может быть, все еще изменится. Возьмите это.
Он вложил мне в руку потертую ладанку на толстом шнурке.
— Когда вам будет очень плохо, откройте ее. Возможно, это поможет. Но помните, только, когда будет очень плохо. Невыносимо!
Я пожал плечами.
— Спасибо.
Мейстер Экхарт встал и направился к двери, как был в рваной сутане и с посохом, стертом веками земных дорог и отполированном наверху до блеска.