Зал молчал.
— Может быть, лучше подождем брата Франциска? — предложил Лука Пачелли.
— Брат Лука, вы, кажется, здесь самый решительный, в чем дело? Почему брат Франциск не желает нас видеть?
— Он молится в Порциункуле.
— И что?
— У него разные видения…
— Какие?
— Он считает, что ваш Господь… Эммануил…
Лука осекся и замолчал.
— Что считает? — я уже терял терпение. — Да почему я должен вытягивать из вас каждое слово?
Монах испугался еще больше.
— Давайте подождем… Он сам все скажет.
— Ну, давайте подождем, — я вздохнул и сел на место.
Францисканцы молчали, как могильные камни. Я не помню более тягостного молчания. К тому же я был здесь единственным, кто не знал чего-то, известного всем остальным. Крайне неприятное ощущение.
Минут пятнадцать я рассеянно любовался ближайшими ко мне фресками Джотто. Потом встал и угрюмо обошел храм. Все-таки святой брат Анжелико нравится мне больше. Говорят, он до сих пор живет в одном из Доминиканских монастырей и достиг небывалого совершенства. Правда, находятся идиоты от искусствоведения, которые считают его устаревшим, скучным и несовременным. Но в музее Орсе его работы еще есть. Например, знаменитая импрессионистская версия «Рая». А вот в Помпиду — уже ни одной. Вероятно, современное искусство несовместимо со святостью.
Францисканцы сидели тихо. Как милые.
Где-то через полчаса на входе в церковь послышался шум. Все обернулись.
На пороге появился невысокий смуглый человек в залатанной монашеской рясе. Справа и слева от него шли мускулистые подчиненные Марка, а сзади — сам Марк.
— Вот принимайте: Святой Франциск Ассизский! — с усмешкой доложил мой напарник. — Доставили. Вежливо.
Святой даже не обернулся.
— Мы очень рады вас видеть, брат Франциск, — почтительным тоном начал я. — Вероятно, вам есть, что сказать. Разъясните нам позицию ордена. Проходите на кафедру.
Святой Франциск внимательно посмотрел на меня, почему-то мне показалось, что с жалостью, и поднялся на кафедру.
— Братья мои, — обратился он к монахам. — Я уже говорил вам и повторю еще раз в присутствии этих людей, — он кивнул в нашу сторону. — Тот, кто называет себя Господом Эммануилом — Антихрист, и на его слугах — печать Сатаны. Посмотрите на их руки!
Взгляды монахов заскользили по Символам Спасения. Я не собирался скрывать знак — напротив сложил руки на груди, словно демонстрируя его. Во взглядах было сомнение.
— Это не тот знак, — прошептал кто-то из монахов.
Отлично!
Я тут же взял инициативу в свои руки.
— Помните Апокалипсис? Господь тоже помечает своих спасенных особым знаком, не только Антихрист. Это знак Господа.
— «И видел я иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живаго…»
Я обернулся на голос. Эрудитом, знающим наизусть Откровение, оказался брат Лука. Я посмотрел на него с благодарностью.
— «И воскликнул он громким голосом к четырем Ангелам, которым дано вредить земле и морю, говоря: не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего».
Мне пришлось снова обернуться — цитату продолжил Святой Франциск.
— На челах, а не на руках, — добавил он. — Печать на правую руку ставит только Антихрист.
Я усмехнулся.
— Детали! Когда пророчества исполняются, их смысл оказывается иным. Мне жаль тебя, брат Франциск. Тот, кого ты назвал Антихристом, — лучший из людей! Я не помню за ним ни одного дурного поступка.
— Не слушайте его! — с горечью проговорил святой. — Все это дьявольская прелесть. Мне было видение, и Господь, настоящий Господь, велел нам бежать в леса, горы и пустыни, чтобы скрыться там от Антихристовой власти и предаваться аскетизму, беспрестанно умерщвляя плоть!
— Откуда ты знаешь, что дьявольская прелесть, а что нет? — спросил я. — Разве тебя самого не обвиняли в том, что ты поддался прелести? Откуда ты знаешь, что тебе являлся Господь, а не дьявол? Как ты отличаешь одно от другого?