Деньги стремительно утекали между пальцев, и скоро я уже не мог позволить себе купить утреннюю газету, а телевизора в номере не было. Я остался без информации, а еще через неделю я впервые посетил бесплатную столовую для бедных. Признаться, после рациона Виллы Боргезе она произвела на меня удручающее впечатление.
Наступил вечер. Я сел на кровать и закутался в дырявую выцветшую тряпку, которую хозяин притона гордо именовал одеялом. Было холодно и промозгло.
Вдруг в дверь постучали.
— Войдите, открыто, — устало сказал я. Замки здесь не были предусмотрены.
Обшарпанная дверь капризно застонала и распахнулась. На пороге стоял Марк в роскошном, с иголочки, пиджаке и неярком, но явно дорогом галстуке (я раньше не замечал, что мой друг тоже неплохо одевается). В одной руке Марк держал торт, в другой бутылку шампанского, и весело смотрел на меня.
— Марк! — воскликнул я. — Заходи! Как ты меня нашел?
Мой друг водрузил торт и бутылку на заплеванный и исписанный стол, который при этом угрожающе покачнулся, и плюхнулся рядом на видавший виды стул.
Я зажмурился. Но стул выдержал, только предостерегающе крякнув.
— Ребята видели тебя в бесплатной столовой, — объяснил Марк. Я отвернулся к окну.
— Да не стремайся ты, все будет нормально, — сказал он, развязывая торт, и на его рукавах сверкнули алмазные запонки.
— Меня с работы уволили.
— А где ты работал?
— На автостоянке. Машины мыл.
— А, это у тебя хозяин попался перестраховщик, — Марк открыл торт и разрезал его на аккуратные кусочки.
— Почему?
— У тебя знаков нет.
— Ну и что?
Он удивленно посмотрел на меня.
— Ты что новостей не знаешь?
— У меня денег нет на газеты.
— А когда работал?
— На пальто копил.
Марк скорбно промолчал.
— Ну, что там произошло? — устало спросил я.
— А произошло вот что. Господь объявил, что до конца февраля все должны принести покаяние и присягу и обрести знаки спасения. С первого марта вступает в силу «Закон о погибших». В нем не отмеченные знаком спасения объявляются вне закона и нарекаются «погибшими». Тот, кто убьет или ограбит «погибшего» не считается совершившим преступление и не подлежит наказанию. У «погибших» нельзя ничего покупать и им ничего нельзя продавать. Их нельзя брать на работу и подавать им милостыню.
— Марк! Что же тогда можно? Это же бесчеловечно!
Он сурово посмотрел на меня.
— Можно и нужно взять погибшего за ручку и отвести в церковь к верному Господу священнику, чтобы «погибший» обрел знак спасения и стал «возрожденным». За это куча плюшек приведшему (вплоть до денежной премии) и подъемные «возрожденному». Очень приличные, между прочим.
— Но это же тоталитарное общество!
— Ты еще вспомни безнравственное учение о свободе совести!
— Почему безнравственное?
Марк вздохнул.
— Если мы позволяем человеку верить, как он хочет, мы сознательно толкаем его к гибели. Петр, неужели, если ты увидишь, как слепой движется к пропасти, ты не встанешь у него на пути?
— Но, может быть, это я слеп?
— Вот, Петр. Ты не веришь. Иначе у тебя бы не возник этот вопрос. Правильно тебя Господь наказал.
Я прикусил губу.
— Если бы ты верил, Петр, ты бы сразу понял, что Господь просто хочет спасти как можно больше людей.
Марк возился с бутылкой, сдирая с нее серебристую бумагу и снимая проволочку. На его руке красовался черный знак спасения. Я с завистью смотрел на него.
«Конечно, он прав, — думал я. — Господь ведь не кто-нибудь, и заботится только о нашем спасении. А я все также преступен и не пекусь о собственном исправлении».
— Слушай, Марк, а когда я принесу покаяние, как ты думаешь, знаки появятся?
— Никаких сомнений.
Пробка шампанского, наконец, подалась и с грохотом вылетела на волю.
— Давай за это выпьем, — предложил Марк.
Марк навещал меня еще несколько раз и даже подкидывал денег.
— Ты бы что-нибудь посерьезнее принес, — попросил я, как-то тоскливо глядя на очередной торт. — Мяса там и вина. А то ублажаешь, как девицу.
— Будет сделано, — пообещал он.
И в следующий раз торт сменила колбаса. Прибывшее с нею вино называлось «Обитель ангелочков» и было французского происхождения. Вкус оказался куда лучше названия.
— Слушай, а тебе от Господа не влетит за то, что ты меня подкармливаешь? — спросил я.
— Он мне не запрещал.