— Пьетрос! Я жду тебя шестнадцатого февраля, в Прощенное Воскресение на празднике в Ватиканских Садах.
Я вопросительно посмотрел на Господа.
— Мне надоела зима, — усмехнулся он. — Я намерен приказать весне прийти.
За окном по-прежнему падал наглый и беззаконный, медленный снег.
Шестнадцатого февраля я чувствовал себя совершенно здоровым. В Ватиканских Садах было организовано нечто среднее между пикником и светским раутом. Основные события происходили рядом с домиком Пия IV. Странно смотрелись мраморные статуи, припорошенные снегом, мертвый фонтан без воды и снег на лапах ливанских кедров и пожухлых листьях пальм. Павильоны домика были бы очаровательны, если бы их подновили ради такого события. Традиционная римская охра слегка облупилась то ли из-за необычной погоды, то ли от вечного итальянского разгильдяйства, способного соперничать даже с нашим, отечественным. Хотя, казалось бы, куда уж?
Оказалось, есть куда… Будучи в Париже, и бредя по набережной Сены, густо усыпанной бумажками от мороженого, я наивно решил, что французы — разгильдяи. И только тут, в Италии, я постиг, что француз есть образец аккуратности, чистоплотности и пунктуальности. Vive la France!
В Риме меня особенно поразила площадь между центральным вокзалом и банями Диоклетиана. Без единого светофора. С шестью перекрестками. Светофор здесь вообще зверь редкий и переход улиц связан с непосредственным риском для жизни. А, если светофор и есть, то только там, где машины отсутствуют. Впрочем, местное население все равно не обращает на него никакого внимания.
В расписании электричек тоже ярко проявляется национальный характер. Точнее в отклонениях от расписания. Двадцать минут — не опоздание. Здесь и часом никого не удивишь. Если вдруг поезд приходит вовремя, думаю, много опоздавших. Кто же может рассчитывать на такую неожиданность?
Впрочем, разгильдяи-то они разгильдяи, а свое (а иногда и чужое) всегда урвут. Так, как в Риме, меня даже в Москве не обсчитывали.
Публика постепенно собиралась: послы, министры, светские дамы и высшее духовенство. Официанты разносили кофе и пирожные. Я взял кофе. Снежинка упала в чашку.
Портик здания тоже был под снегом, и снег лежал на папском гербе: тиаре с двумя здоровыми скрещенными ключами.
Повсюду сновали назойливые журналисты. Господь не приглашал прессу зря. Что-то планировалось.
Он был как всегда в центре внимания. А рядом с ним блистала Мария Новицкая, облаченная в соболиное манто и черную шляпу с большими полями.
Учитель сделал знак журналистам, и они подтянулись поближе, приготовив камеры и микрофоны.
— У меня для вас важное сообщение, — проговорил Господь. — Я объявляю начало весны.
Он вытянул руку перед собой, и с его ладони скатился золотистый огненный шар и упал в снег. Снег начал таять, и в маленькой круглой проталине появился зеленый росток. Он рос на глазах, распуская листья, и скоро мы поняли, что это розовый куст. Проталина расширялась и высыхала, а из-под земли лезли белые подснежники. А еще через минуту куст расцвел ярко-алыми огненными цветами. Мария подошла к нему и склонилась над роскошным соцветием, а потом восхищенно взглянула на Господа. Он улыбнулся ей.
А весна все ширилась, растаял снег на лавровой ограде лестницы, и она засияла на солнце, как после дождя. Ожили и поднялись листья пальм, и с французских клумб запахло свежей землею.
Господь сиял, как сама весна, обласканный благоговейными взглядами публики. Рядом с ним появился слуга с подносом с чашечкой кофе. Учитель благодарно посмотрел на официанта, взял чашку и отпил из нее глоток.
Через мгновение он страшно побледнел, глаза его расширились и остановились, и он упал на чудесные подснежники и весеннюю землю.
Мы бросились к нему.
— Врача, скорее! — крикнул Филипп.
А Мария упала на колени рядом с Господом, забыв о роскошном наряде, и целовала остывающие руки возлюбленного, пытаясь согреть их в своих руках.
— Пропустите, я врач! — нас пытался растолкать Лука Пачелли. — У меня медицинское образование, — пояснил он. Мы расступились. Францисканец пощупал Господу пульс и покачал головой.
— Ну, сделайте же что-нибудь! — в отчаянии воскликнула Мария. По лицу ее текли слезы.
— Вызовите скорую помощь, — медленно проговорил синьор Пачелли. — На всякий случай.
Скорая приехала даже быстрее, чем мы ожидали. Господа положили на носилки, вынесли из сада и погрузили в машину. Мария сбросила свое манто и накрыла им Учителя.
— Я поеду с ним, — твердо сказала она.