В Фуцзяни мы видели остатки сгоревшего буддистского монастыря. Это не было последствием бомбардировки. Монахи сожгли себя сами, чтобы не попасть под власть Эммануила. Это было скорее исключением, чем правилом: большинство монастырей признали его Майтрейей.
Господь едва взглянул на развалины.
— Мало кто мог спастись в эпоху Будды прошлого Кашбы и в эпоху Будды настоящего Шакьямуни. Но вот наступила эра Белого Солнца — эпоха Будды Майтрейи, когда спасение легко и возможно для всех. Жаль, что есть те, кто отказывается от спасения. Ну, что ж! Это их выбор.
Мы с Варфоломеем бродили по пепелищу в влажных вечерних сумерках.
продекламировал Варфоломей. С тех пор, как Эммануил разрешил моему другу совершить сэппуку, я смотрел на него, как на неизлечимо больного и старался быть тактичным и обходительным. Варфоломей же стал значительно молчаливее, и в его жестах, взгляде и словах появился какой-то тихий свет, словно отблеск иного мира.
— Что это за стихи? — спросил я.
— Тао Цянь, поэт IV–V веков, «Поминальная песня», — Варфоломей улыбнулся. — Да не смотри ты на меня так! Неужели ты думаешь, что живешь иначе? Все мы приговоренные к смерти с отсрочкой исполнения приговора.
— Извини…
Совсем стемнело. В лесу раздались крики каких-то животных, высокие и отрывистые.
— Что это, Варфоломей?
— Думаю, что обезьяны. Древние китайцы считали, что их крики навевают печаль.
Может быть, и печаль, но мне они показались зловещими.
— Наверное, мы их потревожили, — Варфоломей оглянулся на дорогу, где всего в метрах пятидесяти от обугленных стен монастыря шла бесконечная вереница танков и БМП, поднимая облака пыли, гулом тревожа лес, разрезая огнями спокойствие сумерек.
Централизованной власти на юге Китая больше не было. Остались удельные князьки, поддерживаемые наемной армией и ненавидящие друг друга не меньше, чем Господа. Наемники же кормились за счет местного населения, очевидно, не слишком довольного таким положением вещей. По-моему, в этой ситуации разумнее всего было просто ждать, но Эммануил торопился. Он повел войска в Гуанчжоу, а вторую половину армии под предводительством Филиппа отправил через Цзянси в Хунань. В Гуйчжоу армии должны были соединиться. Однако Гуйчжоусский князек Чжан Бо оказал ожесточенное сопротивление, так что мы пересекли границу провинции только к концу мая. Здесь Эммануил встал лагерем в окрестностях Гуйяна.
Мы летели на вертолете над дорогой в город. Эммануил осматривал свои позиции. Я сидел рядом с ним, по другую сторону — Вэй Ши. Было раннее утро, и лес еще был окутан туманом. Вдоль дороги на одинаковом расстоянии друг от друга я заметил какие-то черные предметы, примерно в рост человека, словно там были выставлены посты или почетный караул. Люди не двигались. Если это были люди. С такой высоты невозможно было что-либо разобрать.
— Что это такое? — спросил я.
— Действительно интересно, — заметил Эммануил. — Снижайтесь.
— Тянь-цзы, я вам говорил об этом, — вмешался Вэй Ши. — Я выполнил ваш приказ.
Господь внимательно посмотрел на него, но решения не изменил. Вертолет приземлился прямо на дорогу. Впрочем, еще раньше я понял, что это. Вдоль дороги стояли бамбуковые клетки в форме усеченных пирамид, и в них были заключены люди так, что голова осужденного оставалась над клеткой, а шея опиралась о перекладину, что сразу могло привести к удушению, однако под ноги ему было подложено несколько черепиц, которых он едва касался пальцами ног.
— А, местный обычай, — протянул Эммануил. — Черепицы постепенно уберут, и наступит смерть. Виселица по-китайски.
Мы прошли немного вперед. Между клетками изредка стали попадаться огромные бочки. Над крышками бочек тоже торчали головы осужденных.
— А это что, Вэй Ши? — поинтересовался Эммануил.
— Это называется «стоять в бочке». Работает почти также как бамбуковая клетка, только под ноги злодею насыпают негашеную известь и наливают в нее немного воды.
— А-а. А что ж так мало?
— Бочки труднее достать, Тянь-цзы, да и негашеную известь тоже. Так что только для офицеров.