— Машина, которая меня везла к Андропову, свернула на Рублевское шоссе. Въехав через главные ворота, мы свернули налево, к двум одинаковым двухэтажным домикам. Поднялись на второй этаж, разделись. Мне указали, как пройти в палату Юрия Владимировича.
Палата выглядела скромно: кровать, рядом с ней несколько медицинских приборов, от них тянутся шланги, на специальных кронштейнах установлены капельницы. У стены — маленький столик, за которым сидит какой-то человек.
В первый момент я не понял, что это Андропов. Я был потрясен его видом и даже подумал: может быть, это вовсе не он, а кто-то другой, кто проводит меня дальше?
Но нет, это был Андропов, черты которого до неузнаваемости изменила болезнь: острая почечная недостаточность.
Негромким, но знакомым голосом, он пригласил:
— Проходи, садись…
Принесли чаю, и мы неторопливо беседовали минут пятнадцать…
Юрий Владимирович был одет по-домашнему — в обычную рубашку и полосатые пижамные брюки. Я вглядывался в его лицо и по-прежнему не узнавал его. Внешне это был совсем другой человек. Я понимал: его силы на исходе…
Встреча, о которой идет речь, произошла в декабре, а в четверг 9-го февраля он умер…
В тот же вечер по обкомам и крайкомам полетели из ЦК шифровки. Одна из них долетела до сибирского Томска, где в тот момент находился в командировке Егор Кузьмич Лигачев — секретарь ЦК КПСС и друг будущего генсека М. С. Горбачева.
Лигачев, в силу целого ряда причин, о которых речь ниже, был проинформирован быстрее, нежели прилетела шифровка.
«…Меня застал, — написал он в своих воспоминаниях, — ночной звонок Горбачева:
— Егор! Случилась беда: умер Андропов! Срочно вылетай! Завтра же утром будь в Москве. Ты нужен здесь…
Официальная шифровка о смерти Андропова поступила в обком только утром».
Мне кажется, что это признание Лигачева весьма показательно — оно, как нельзя лучше, повествует о той закулисной борьбе, которая неминуемо должна была развернуться на предстоящем Пленуме. Горбачев спешно собирал преданные силы! В этой ситуации даже один лишний голос мог играть решающую роль…
Но дальше Лигачев как-то странновато объясняет причину столь решительной поспешности и ночного звонка от Михаила Сергеевича:
«В то же утро в кабинете Зимянина мы писали некролог. Было нас человек пять—шесть, среди них, помню, Замятин, Вольский, помощник Андропова, кто-то еще. Когда написали о Юрии Владимировиче «выдающийся партийный и государственный деятель», кто-то из присутствующих засомневался:
— Не слишком ли?.. Генсеком-то он проработал совсем немного…
Но я возразил:
— Дело не во времени, не в сроках, а в результатах!..»
Красиво сказал Лигачев, ничего не скажешь. Только, пожалуй, не слишком искренне, с излишним пафосом. Хорошо, сделаем скидку на еще не до конца изжитый партийный стиль в литературе и в журналистике, склонный к преувеличениям и излишней изящности. Ведь точно так говорили о Брежневе, потом об Андропове, а вскоре и о Черненко: «выдающийся партийный и государственный деятель»…
Лично я бы сказал иначе: и Андропов, и Черненко, будучи на постах генеральных секретарей, сделали очень и очень мало! Так мало, что ни о какой «исторической роли и гигантском вкладе» речь идти не может. Им для этого, попросту, не было отпущено времени. Что это за сроки — 15 месяцев, 13 месяцев?..
Итак, 10 февраля 1984 года. Никакого сообщения о смерти Андропова в утренних газетах нет. «Известия» и «Правда» помещают на первых полосах пространные отчеты о деятельности правительства, материалы подготовки к выборам, зарубежную информацию…
Но вся страна о смерти Андропова знает уже в пятницу. Это ничего не меняет в жизни горожан — они спешат на лыжные прогулки, идут в магазины, на концерты и выставки. В деревнях рубят дрова, топят бани, едут на рынок…
Откуда же эти поразительные знания? В первую очередь, как всегда из зарубежных голосов, с трудом прорывающихся сквозь установленные по приказу самого Андропова мощные «глушилки». Вот она, жестокая ирония судьбы, «андроповские глушилки» мешали оповестить советский народ о смерти самого Андропова!
Кажется, первой отреагировала «Свобода», за ней «Голос Америки», а потом информацию подхватил весь мир.
Милиция в Москве была в ночь на десятое переведена на особый режим патрулирования, были отменены краткосрочные отпуска, выдано табельное оружие.
В Колонном зале Дома Союзов начались приготовления к похоронам. Москвичи к очередным похоронам любопытства не проявили, шутя бросив в первый раз в толпу реплику о трех «пэ»: Пятилетка Пышных Похорон, и досадовали на обилие симфонических оркестров, звучавших с экранов телевизоров и радиодинамиков, вместо эстрадных концертов и спортивных трансляций.