А в ЦК КПСС готовились к Пленуму! И вот тут уместно, думается, вспомнить откровение Егора Кузьмича Лигачева о срочном вызове из томской командировки. Он явно о чем-то недоговаривает в этих воспоминаниях. Наверное, о разговоре, состоявшемся по прибытии: между ним и Горбачевым о раскладе сил перед Пленумом, о том, что не Черненко должен прийти к власти, а совсем иной человек, более молодой и крепкий… Иначе и быть не могло!
Горбачеву не было смысла столь спешно срывать приятеля из Сибири, а Лигачеву — особого смысла столь торопливо лететь в Москву и мчаться на Старую площадь, чтобы рано утром, придя в кабинет Зимянина, участвовать лишь в написании некролога и обсуждать результаты жизнедеятельности почившего генсека.
Припомним — «было нас пять или шесть человек…» Поименно: Зимянин, Замятин, Вольский, Лигачев, помощник Андропова — без указания фамилии… Пять! А кто шестой? Ладно, оставим пока вопрос открытым. С помощником все ясно — именно их обязанность сочинять посмертные речи о своих шефах. Сам писал, знаю! Кстати, получил это указание от Егора Кузьмича и Михаила Сергеевича… А что здесь делают остальные — во главе с шестым — очевидно, Михаилом Сергеевичем? Очевидно, совещаются…
При этом ситуация, рассказанная Егором Кузьмичом: ночью нужен, а утром не потребовался, как нельзя лучше говорит о том, что расклад сил показал — нужно на время затаиться!
И Пленум прошел вполне гладко! С подачи премьера Н. А. Тихонова, Генеральным секретарем ЦК КПСС единогласно был избран Черненко.
Не очень «гладко» прошло первое организационное заседание Политбюро.
Черненко, понимая, что Горбачев, выдвинутый предшественником на высокие партийные роли, весьма ревностно относится к своей карьере, предложил Михаилу Сергеевичу весьма высокий пост:
— Пусть Михаил Сергеевич ведет заседания Секретариата! Он человек молодой, энергичный, физически крепкий…
В этом предложении Черненко было больше трезвого расчета, нежели хитроумной подоплеки: сделать из Горбачева союзника, а не противника…
Однако не все члены Политбюро оказались столь благорасположенными к Горбачеву. Возразил тот же Тихонов, который совсем недавно (при Андропове) был накоротке с Горбачевым:
— Ну, Горбачев превратит заседания Секретариата в коллегию Минсельхоза… Будет вытаскивать лишь аграрные вопросы…
Тотчас посыпались аналогичные отводы.
Их суть чрезвычайно проста — настало время «стариков» отыграться на «выскочке», но это было от эмоций, а не от ума. Резко отмел подобные возражения министр обороны — маршал Устинов. Он в категорической форме поддержал предложение Черненко, причем сделал это столь решительно, что возражать ему было чрезвычайно трудно:
— Лучшей кандидатуры не найти. Прав Константин Устинович. Горбачев молод и энергичен!..
Но великий дипломат Громыко, совсем недавно безоглядно поддерживающий молодого андроповского выдвиженца Горбачева, вдруг завилял и заюлил:
— Давайте подумаем, не будем сейчас торопиться, а позднее к этому вопросу вернемся.
Тут я позволю себе маленькое отступление, чтобы лучше описать характер Громыко, право слово, он того стоит! Всегда молчаливо-замкнутый в официальной обстановке, он был совсем не такой в обыденной, рабочей, повседневной. Тогда проявлялись его малоизвестные широким кругам качества: себялюбие, высокомерие, пренебрежение к чужому мнению, а то и поразительное упрямство. Об этом знали все члены ЦК!
Как-то Черненко при разговоре с Брежневым о предстоящем голосовании «вкруговую», то есть всех сидевших на совещании по очереди, сказал в моем присутствии:
— Чтобы Андруша не упирался и не ставил «против», ты начни голосование с него. Найди подход, уговори, чтобы он не упрямился…
Андрушей — так за глаза величали Громыко все члены «шестерки» в Политбюро. Его белорусское произношение некоторых русских слов так никогда до конца и не выветрилось. Я вспоминаю, что выступая на Пленуме накануне похорон Черненко, когда он предлагал на пост генсека Горбачева, он характеризовал его, как «блестяшчаго» организатора, который «блестяшча» вел за седания Секретариата… Сегодня я эти слова и слова самого Черненко об Андруше вспоминаю с улыбкой. А тогда было не до улыбки — Громыко юлил и изворачивался. Пришлось седому как лунь Черненко, производившему впечатление флегматика, проявить недюжинную твердость и крепость характера: