— Нам нужны два одинаково настроенных фортепьяно, маэстро.
— Зачем?
— На одном из них я изображу оркестр.
— Вот как? Какой же концерт вы хотите?..
Черни сделал вид, что не расслышал вопроса. Маленький хорошенький мальчик с бледным как мел лицом низко поклонился им.
Бетховен окинул его доброжелательным и вместе с тем сочувственным взглядом.
— Не нужно меня бояться, хотя нет, наверное, тебе естественно сейчас испытывать страх. Со мной в своё время было то же самое. Помнится, когда мне впервые пришлось сыграть на органе моему учителю Христиану Готтлибу Нефе... Знаешь, как тогда мне было страшно. Ну-ка, ну-ка, что вы ему сейчас сказали, Черни?
Черни замялся, не решаясь ответить.
— Мальчик ещё более испугался. Не тяните, Черни, выкладывайте.
— Я сказал: «Человек рядом с тобой стоит той тысячи людей, которая могла бы сейчас сидеть в зале». И ещё я сказал: «Запомни, он может слышать глазами».
— Но я вижу, у него испуганный вид.
— И ещё я сказал: «От твоей игры зависит сейчас твоя дальнейшая судьба, ибо ты играешь перед Людвигом ван Бетховеном».
Бетховен промолчал, и тогда Черни спросил:
— Ты готов?
Мальчик напрягся, стиснул зубы и согласно кивнул.
— Я считаю: один, два... Внимание!
Рамм!..
Черни рывком убрал руки с клавиш. Прозвучал только один аккорд, вызвавший тут же на соседнем фортепьяно целый фонтан звуков.
Бетховен укоризненно посмотрел на Черни. «Ну хорошо, очень мило с вашей стороны, что вы выбрали мой фортепьянный концерт ре-бемоль мажор, но только мальчику едва ли удастся быстро освоить такую сложную технику».
Он внимательно смотрел на тонкие пальчики, стремительно перебегающие от верхов к басам, и, когда вновь прозвучал оркестр, а вслед за ним соло, сурово сдвинул брови и угрюмо пробурчал:
— Послушай, мальчик, нет-нет, продолжай спокойно играть и не смущайся. Вот что я тебе скажу: оркестр мне не нравится. Уж больно он какой-то вялый. Поэтому попрошу тебя сейчас подбодрить его. Прибавь-ка темп! Так, а может, ещё быстрее? Теперь стоп, и сыграй с огоньком каденцию... Хорошо... хорошо.
После завершения первой части Бетховен спросил:
— А как, собственно говоря, тебя зовут?
— Ференц Лист! — ответил мальчик, и глаза его заблестели.
— Как? Выкрикни своё имя. Может быть, тогда я и не услышу его, но смогу прочесть по губам.
— Ференц Лист!!
— Теперь понял. И сколько тебе лет?
— Одиннадцать, маэстро.
— Так, так, одиннадцать лет. — Бетховен насмешливо хмыкнул, стараясь скрыть замешательство. — Ты стоишь по стойке «смирно», как солдат. Так, так... Тебя зовут Ференц Лист, и тебе одиннадцать лет. Ну хорошо, следующую часть, пожалуйста.
Наверное, не стоило тратить на это время, тем более что ещё не была закончена Девятая симфония.
С другой стороны, его истинный друг и бывший ученик эрцгерцог и архиепископ Рудольф, с которым можно было откровенно говорить обо всём, сделал это предложение от чистого сердца.
— Вы уже разослали мессу?
— А кому именно мне её послать, ваше императорское высочество?
— Ну, всем тем, кто носит корону или занимает соответствующее место в духовной иерархии и способен щедро вознаградить вас. Разумеется, также Гёте, Керубини...
— А какую стоит запрашивать цену? Учитывая, что я так потратился на копии...
— Тем не менее больше пятидесяти дукатов...
— Понятно, — обиженно сказал Бетховен. — За фрегат, отправленный на уничтожение другого корабля, за батареи, разрушающие своими залпами с таким трудом построенные дома и разрывающие в клочья тела людей, охотно выкладывают тысячу и больше дукатов. Но за миролюбивое послание — дело не во мне, дело в принципе — за миролюбивое послание, которое способно поднять человека с колен и утешить его, платят всего пятьдесят дукатов.
— Так устроен мир, маэстро.
— А что по этому поводу говорит божественная мудрость, ваше святейшество, как относится Церковь к этому миру, монсеньор?
— Церковь? А что тут говорить, маэстро, сами знаете: Царство моё не от мира сего.
Архиепископ, то есть князь Церкви, не обиделся на него за столь бунтарский вопрос, и вот теперь по прошествии нескольких дней ему пришлось переписывать письма, текст которых был составлен Шиндлером. Их предстояло отправить во все королевские дворцы, представителям различных правящих династий, а также богатым графам и баронам. Но написаны они должны были быть лично им и конечно же без ошибок. Про себя он называл это выпрашиванием милости в письменном виде.