По его лицу расплылась довольная улыбка.
Свечи они не зажигали. Ветер разогнал тучи, и из окон открывалась великолепная картина звёздной ночи. На небосводе появилась луна, залившая крыши молочно-белым светом и окутавшая мансарды таинственно мерцающим покровом. В окне отчётливо выделялись две тени — большая и маленькая.
— Почему ты вдруг так погрустнел, дядюшка Франц? Может, у тебя несчастная любовь?
— Что ты об этом знаешь?
— Я? Да меня уже сосватали за Цецилию Фишер, но я вообще не хочу жениться. Я ведь урод, и ни одна женщина не сможет меня полюбить.
Ровантини искоса взглянул на мальчика. Лунный свет паутиной оплёл его покрытый оспинами лоб и упрямо сжатый рот. Над головой его маленького друга, изливавшего ему сейчас душу, словно возник ореол одиночества.
Тут Ровантини сам ощутил странное беспокойство, будто вот-вот должно было произойти какое-то очень важное событие. Он вспомнил людей, на чьих щеках в преддверии смерти выступали красные пятна. А сами они ещё ни о чём не догадывались.
Нет, у него всё же совсем другой случай. Смерть пока ещё вроде бы обходит его стороной. Из соседней комнаты донеслись голоса и похожий на звон серебряных колокольчиков девичий смех. Стоит ли ему сейчас говорить с Людвигом об одолевавших его страстях. Вряд ли мальчик что-либо поймёт.
— Пойми, Людвиг, не важно, красивы мы или уродливы, — женщины всё равно будут нас любить, а без любви к ним ничего великого не свершить.
— Значит, ты влюблён? — Людвиг хитро подмигнул ему.
— С чего ты взял?
— Но ведь ты прекрасно играл на скрипке.
— Это было просто жалкое пиликанье. Если бы я любил кого-нибудь...
Тут из-за стены послышался громкий голос Иоганна ван Бетховена:
— Эй, Карл! А ну-ка порадуй наших гостей своими скромными талантами!
— Ишь ты, скромные таланты! — недовольно пробормотал Людвиг. — А ведь Карл во всех отношениях лучшая лошадь в его конюшне.
— А ты?
— Я — нет, меня даже больше не показывают гостям.
Карл играл не требующую слишком больших усилий сонатину. Ровантини чуть приоткрыл дверь, и в комнату сразу же проник луч света, хотя от гостиной их отделяло ещё одно помещение.
— Да это же преступление! — через несколько минут возмущённо воскликнул Ровантини. — Нельзя детей дрессировать!
Тут послышались аплодисменты, и какая-то женщина жеманным голосом сказала:
— Второй Моцарт.
— Ну и невежда! — рассмеялся Ровантини. — Моцарт был настоящим чудом!
— Был?
— Конечно. Его время прошло. Он блистал, когда с сестрой гастролировал в Вене, Брюсселе, Лондоне, Швейцарии и Италии. Сейчас он просто придворный органист архиепископа Зальцбургского. О каком чуде может идти речь, когда он сидит за одним столом с челядью.
— Ты ведь прежде играл его музыку? — осторожно спросил Людвиг, стараясь не выдать своего удовлетворения услышанным.
— Именно так. У меня с собой даже есть клавир. Ля мажор — концерт для скрипки с оркестром. — Ровантини начал рыться в своём багаже. — Трудно что-либо найти в таком хаосе... Но тебе повезло. Вот он. Посмотри, сумеешь ли ты сыграть его. Но как же я проголодался. От плохой музыки — хороший аппетит. Поэтому мой желудок — самый лучший рецензент.
Людвиг разложил ноты на озарённом лунным светом подоконнике и по буквам произнёс название первой части концерта:
— Алл... аллегро аперто. Что это значит?
— Аллегро означает «радостно», а аперто — «открытый». Значит, радостно и открыто...
Голова мальчика с всклокоченной чёрной шевелюрой заметалась над листками. Он сыграл первый аккорд, обозначил левой рукой шестнадцатую долю сопровождения и выбил пальцами правой руки стаккато.
— Ты, я вижу, зря времени не терял, — удовлетворённо произнёс Ровантини.
Через несколько минут Людвиге наслаждением потёр руки.
— Отлично! Всё отлично, дядюшка Франц.
— Что именно отлично, дьяволёнок?
— То, что меня сослали сегодня сюда и что ты оказался рядом со мной. Нам не нужно ни перед кем притворяться, нам вообще никто не нужен.
— А ну тише! — Ровантини резко вскинул руку.
Кто-то сочным мужским баритоном произнёс:
— У нас богатый выбор опер и спектаклей, и потому актёры и музыканты могут не беспокоиться. Мы будем устраивать концерты как духовной, так и светской музыки.
— Директор театра Гросман, — прошептал Ровантини.
— Насколько я слышал, — подобострастно заметил Иоганн ван Бетховен, — наидрагоценнейшей жемчужиной труппы станет мадемуазель Фридерика Флиттнер.
— Я?.. — за спиной вновь будто зазвенел колокольчик.