— Нотные магазины сейчас закроются! И потом, я забыл, что мне сегодня нужно дать урок ещё одному ученику. До свидания!..
— Как «до свидания»?! — Жозефина даже всплеснула руками от удивления. — Нет-нет, постойте! Тётя Финта, когда? В девять? Значит, сегодня в девять, если вы о нас, конечно, не забудете.
— Надеюсь, нет. — Бетховен чуть улыбнулся краешками губ и буквально пулей вылетел из ворот сада.
— Вы нас тоже покидаете, господин придворный скульптор? — со вздохом сожаления спросила графиня Брунсвик.
— Я бы хотел всё тщательно подготовить, ваше сиятельство, и потому низко припадаю к вашим ногам.
Он поклонился и направился к выходу, неся свою шляпу и трость, словно символы королевского достоинства. Графиня Анна Барбара пристально посмотрела ему вслед.
— Уж больно он любезен. Ты, конечно, его тоже пригласила, Элизабет?
— А зачем, Анна Барбара? Он уже давно не танцует, и потом, Йозеф его терпеть не может. Впрочем, я тоже. Господин придворный скульптор! Что это вообще такое? Что это за звание? Йозеф говорил, что это лишь Эолова арфа, которая висит на ветру и отзывается на все звуки. Разумеется, его восковые фигуры, за которые он, кстати, берёт огромную цену, просто превосходны, но этого явно недостаточно для того, чтобы внушить к себе симпатию. И Йозеф, который много лет прослужил в гвардии и потому так и не мог отвыкнуть от крепких выражений, всегда говорил, что он шулер не только в картах, но и в жизни.
— Пока же он жертвовал своим временем ради нас отнюдь без всякой корысти, — возразила графиня Брунсвик.
— Позволю себе в этом усомниться, Анна Барбара. У тебя такой здравый, светлый ум, но ты прямо-таки растаяла перед ним. Может даже прийти такая странная мысль...
— Элизабет!..
Графиня Анна Барбара резко встала, намереваясь уйти в дом. Перед террасой она оглянулась и раздражённо воскликнула:
— Помоги мне собраться, Тереза!
Графиня Финта тихо рассмеялась вслед свояченице.
— Тем не менее мы никому не позволим испортить себе настроение, Пепи. Но наша славная мама...
— Если бы она вдруг безумно влюбилась в господина скульптора, произошла бы страшная трагедия, — с наигранным сожалением произнесла Жозефина, — поскольку он — мне, право, даже неловко это произносить — влюбился в меня.
— В кого?..
— В меня. — Она присела в полупоклоне. — Правда-правда, именно я — его избранница. Сегодня ещё шести утра не было, а он уже прогуливался под моими окнами.
— Ты вконец сошла с ума, Пепи.
— Уж точно нет, тётя Финта.
— Тогда он сошёл с ума... Да расскажи я такое дяде Йозефу, он бы хохотал три дня или пришёл бы в дикую ярость из-за того, что эта старая похотливая лиса хочет достать слишком высоко висящий для неё виноград, и расколотил бы, пожалуй, мою вазу. Мужчинам никогда нельзя доверять. Бетховен тоже не исключение. Женщины вообще легковерны и летят в их объятия, как бабочки на огонь.
— А знаете, тётя Финта, я, видно, напрасно просила его сыграть мне...
— Что? — Она присвистнула сквозь зубы и громко рассмеялась. — Слышишь, я свищу, как венский уличный мальчишка. Неужели он всерьёз влюбился в тебя? Тогда будь с ним поосторожнее, не разрывай ему сразу сердце. Знаешь, эта история с его ушами... — Графиня Финта приложила палец к губам. — Он плохо слышит, но даже не предполагает, что мы все знаем об этом. Конечно, он отнюдь не образец мужской красоты, даже напротив, но под этой грубой оболочкой скрывается доброе сердце. Я бы не раздумывая отдала ему в жёны любую из моих дочерей, но с условием, что она станет ему в жизни поддержкой.
— И всё-таки почему он не хочет играть в моём присутствии?
— Если я не ошибаюсь, — тётя Финта повела плечами, — он действительно в тебя влюбился... Может, он просто не захотел сразу ослепить своим божественным даром. Впрочем, все мужчины уверены в неотразимой силе своего божественного блеска, даже если такового у них нет.
Ровно в полночь во всех церквах города ударили в колокола, торжественно возвещая о пределе, за которым новое время начнёт обретать своё лицо.
Но они сейчас были просто не в силах предаваться меланхолии или философским размышлениям, ибо их душил смех.
Тереза первой сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и, отдышавшись, спросила:
— А над чем вы, собственно говоря, хохочете?
Вопрос вызвал у них новый приступ смеха. Их смешили и собственные тени, которые при ходьбе в лучах уличных фонарей то уменьшались, то, напротив, принимали немыслимо огромные размеры, и майские жуки, словно крошечные планеты вокруг солнца крутившиеся у фонарей.