решневый сок, отрицая всё очевидное, машет снуло черной отметиной крыльев
надушенных строк, но никто не хочет снимать земляничные тропы летом, резать
крупные планы, расходовать пленку зря, горек черешневый сок, я не буду поэ-
том, больше не буду, полцарства тебе за царя. И на что нам теперь смотреть, кто
любить наивных, брошенных ради истории, в царство свое вести, в 10:00 выхо-
дить с кумачом из винных, не проверяя тонкость своей кости.
89
***
Твой глупый недуг, что предан тебе без лести, трижды отрекся сам от себя, по-
том перерос, и я теперь спокойной выгляжу в этом контексте – сериалы о боль-
шой и несчастной любви, Чулпан Хаматова – брюнетка, откос. По-прежнему
пахнет черемухой и красотой в сосуде, напоминая о том, что я для тебя никто, за опасные связи дают молоко, мы уже не люди, мы – обложка с изнанки, забы-
тое в тире лото. Мы не ездим в метро, потому что там можно встретиться взгля-
дом, опять уткнуться в газету, решать кроссворд, вспоминая песню о рыжем и
конопатом, что сидел с лопатой на горке, собою горд. А тебе же хочется что-то
оставить миру – тьму низких истин, самых отборных злоб, и шкаф платяной ку-
пить, и к нему квартиру, и ведьму с бантиком, баню, клопа, и клоп послужит
здесь оправданием, точкой точной, о самой большой и несчастной любви гово-
рить с тобой, а в шесть часов отпускать, собирать к всенощной жетон на метро и
бабочек на убой. Вагон голубой причалит однажды странно, а в третьей редак-
ции я должна говорить не так – почему ты мне не даришь гвоздики к седьмому.
Простите, панна, сценариста уволили, новый – совсем тюфяк, вставляет рекла-
му средств для мытья посуды, и мы не встречаемся взглядами уже не только в
метро, роем особые норы, берем беспроцентные ссуды, а он нажимает кнопоч-
ки и режет нам текст хитро. А я для тебя все равно никто, даже если мы сможем
встретить чей-нибудь день рождения вместе, за два часа до начала конца нужно
всё для себя отметить, и тебя приветить, и воду не пить с лица. А ты говоришь, что тихую музыку будем любить мы вместе, и ты ко мне как к невесте, и это пока
легко, и банку паучью выбросить, и яблоки стынут в тесте, а ты всё тоскуешь
искренне за черной вдовой Клико. Они говорят, что трогаем мы видом своим
наивным глубинные струны сущности (учебный макет готов), а после выходим
к морю мы и к самым глубинным винным, и все понимают главное без элемен-
тарных слов. А наш сценарист украдкой смахнет слезу – столько смеха ему вы-
падает на долю, что и сказать кому – никто не поверит, в сердце моем прореха, всё остальное лечится на дому. А если бы ты меня оставила в чистом поле, глу-
пая деточка, просто ушла гулять, встретят другие, и что они, хуже что ли, выбро-
сим буквы, оставим продольно «ять», мне от тебя ничего не нужно, и буквы твои
глухие, или же звонкие, твердые (мягкость здесь – это излишество, тайный из-
быток), Лие строят темницу, подарочный город-весь. Я открываю коробку, кон-
структор «Лего» нравился мне еще с детских твоих времен, что нам теперь от по-
добных количеств снега не убежать, написал в примечанье он. Всё выполняемо, 90
честно и восполнимо, слушайся старших, пространство мети метлой, и города
проносятся светом мимо, нас без посадки отводят за аналой, как ты там спишь
и видишь мои секреты, маленькие одомашненные грехи, как же он смотрит, а
мы тут и не одеты, разве так можно? Девочка, нет ни зги. Как ты протянешь руку
и словишь морок, дым без отчаянья в сердце и без стыда, и говоришь – это то, что нам нужно в сорок, просто прощение, снова ведь не туда, снова промаза-
ли стрелки часов невинно, нужно накраситься, выбросить старый хлам, я вос-
питала всё же в себе павлина, свежий павлин – это истинно твердый храм. Ты
мне давно родной, до рождения даже, и потому нам бессмысленно рвать цве-
ты, что-то доказывать – время становится глаже, время становится и растворя-
ешься ты. Пена морская пол заливает кровью, хочется выпить море и сжечь мо-
сты, я приношу тебе бургеры к изголовью, мы не сдаем хвосты, мы не так про-
сты, мы предательски сложность свою тревожим, чтобы писать о бургерах и то-
ске, всюду цветущая сложность, мы это можем, несколько слов о вечности на
песке. Ты мне давно родной, потому ты тоже пишешь о раненых птицах, бревне
в реке, всё это правда, и потому не похоже. Где мое сердце, в правой? В другой
руке. Не угадали опять, по второму кругу, но варианты всё же наперечет, нуж-
но теперь перестать помогать друг другу, всё не меняется и по усам течет. Я там