– Да ладно…
– Нет, ты послушай.
Он рассказал мне о том, в чем я участвовал.
О том, что же происходило тогда, во время моего перелета Сухуми-Тбилиси.
То был батальон – остатки батальона, прибывшего незадолго до того из Тбилиси. Новобранцев бросили в горы – воевать. На несколько дней они оказались на настоящей войне… без разведки, без артиллерии. Слепой и беззубый батальон. Чеченцы, казаки и днестровцы легко перемололи их в месиво, полегла половина. Уцелевшие снялись с позиций и прибыли в аэропорт. Их пытались вернуть на позиции, они требовали отправить их обратно домой. Самолет должен быть забрать тяжелораненых. Но они захватили самолет… с ними улетел и я.
– Ну, а что было на следующий день, после того, как ты улетел, ты уже знаешь?
Да, это я знал. На следующий день тот же самолет из Тбилиси, до отказа набитый солдатами, уже над посадочной полосой был обстрелян из гранатомета, загорелся, в нем заживо сгорели все 168 человек.
Бадри вздохнул. Темная, нехорошая такая задумчивость – внезапный провал посреди беседы. Я понял, зачем он пришел – высказаться. Мы собирались уезжать, нам можно было высказаться. Лида подлила кофе. Бадри еще раз вздохнул, сказал, что тоже уезжает. Его отец – директор крупного завода, а дядя генерал. Его отправляют на три года на учебу в Израиль, в Бронетанковую академию… Спрятав глаза, осторожно выпустил самое тяжелое:
– Если ничего не изменится и везде будут руководить такие люди, как сейчас, я уеду из Грузии навсегда. Нельзя жить в такой стране.
И закончил смущенно:
– Если бы вы знали, какие люди нами командуют!
Он тоже уезжал с войны. Я – уж не знаю, кстати или некстати – подумал, что теперь, стало быть, ему моя машина не нужна…
Потом была ночь. Город утонул в черном студне без остатка. Ни стен, ни крыш – ничего. В лунные ночи он еще кое-как всплывал призрачными поплавками крыш, зыбко мерцал. Но впечатление все равно оставалось ирреальным: от вида лунного города подступало к горлу. Сегодня – только чернота. Как повязка на глаза – все, ничего нет, дождись утра. Ночи были полны ожидания: не постучат ли в дверь, не будет ли обстрела, не взревет ли над головой “Су-25”…
Мы лежали под простынями – невидимые. Пусто смотрели в невидимый потолок, дышали. На далекий рык двигателей поднимали головы от подушек… Все стихало, и мы снова смотрели туда, где утром появится потолок. Мы ждали.
И в который раз… в который… в который раз она шепчет этот страшный, жалкий вопрос: “А может, останемся?”.