В гости к нам зашел сосед – полковник.
Мы накрыли на стол, разлили водку. Он быстро опьянел. Все гнул и гнул свое: покачает головой, посокрушается, а в его розовом лице застряла хмельная улыбка – забывает ее смахнуть. Он не замечает, как нам неприятен этот разговор. Он обнимает жирными пальцами бутылку, взглядом ищет по столу рюмки и опять качает головой:
– Да-а… правильно ты сказал: мерзость. Ужас. Расскажи что-нибудь, – он нашел рюмки. – А, вот… Расскажи. Ну вспомни самое мерзкое!
…Раненого переложили на крайнюю койку и молча ушли. Уже по всему госпиталю прошелестел слух: привезли раненого абхаза. Он лежал с закрытыми глазами, но глаза не спали под веками, ворочались. Наверное, абхаз чувствовал чужие зрачки, колко тянувшиеся к нему из всех углов темноты. Он хотел казаться спящим или без сознания – чтобы его не трогали.
Вчера их наконец отогнали от Шромы. Они отошли обратно за Гумисту, но всеобщий страх еще не улегся… От Шромы до Сухуми 15 километров. Тайком они расчистили заброшенную дорогу в горах, форсировали верховья и вышли прямо к окраине села. Отсюда в город вела хорошая асфальтированная дорога, а с этой дороги по долине можно было быстро пройти до реки Келасури, протекающей к востоку от Сухуми… Город был бы практически окружен. И все уже слышали, что творят чеченцы… Страх ел жителей неделю, изжевал в кашу, а потом выплюнул. Вчера осаждающие отступили. Были убитые. За ними присылали стариков, чтобы те выкупали их или обменивали на убитых грузин. Поэтому трупы по возможности собирали… А этот оказался живым, свои его не забрали, и уползти он не смог.
Ночь прошла трудно. Все ждали, прислушивались… но было тихо. А утром, с рассветом, в послеоперационной вспыхнуло. Грузинские солдаты выкрикивали оскорбления, их голоса тяжелели ненавистью. То по-грузински, то по-русски они кричали и заводились все больше и больше. Абхаз пытался что-то отвечать… И лязгнул металл.
Тамрико, старшая медсестра, велела раненой девушке держать бинт – незаконченную повязку на обрубке голени – и бросилась в послеоперационную. Она была седая, совсем уже белая, но старость нисколько не дряхлила ее, а только высушила, нанесла морщины и сделала крепкой. Иногда она прикрикивала на неповоротливых хирургов. Ее очень уважали.