— Я прилягу, ладно? — прервала молчание Зарема.
— Почему ты спрашиваешь?
— Я уже спала в машине, пока ты забавлял нашего доброго друга. Кажется, злоупотребляю твоим доверием.
— Ложись без всяких угрызений совести, — сказал я. — Если что, съем твою порцию картошки.
— Забились.
Зарема растянулась на кровати, сложила руки на груди и опустила веки.
Я включил телевизор на минимальной громкости. Антенна ловила четыре канала. Каждый из них — и об этом не рассказывали на журфаке — жил за счет субсидий. На первом канале песочили наивного британского избирателя, отдавшего сердце и голос лейбористам, и прочили скорый откол Шотландии. На втором обсасывали развод футболиста и фотомодели. Ни слова о двадцать четвертой смертной казни.
В комнату шагнул Валентин.
— Никогда бы не подумал, что молодежь увлекается скандальными ток-шоу.
— Грешен. Раскаиваюсь.
Зарема вздрогнула и открыла глаза.
— Кушать подано, миледи.
6
В место жареной картошки нас ждала вареная в мундире. Из кастрюли поднимался пар, и хозяин с трепетом вдыхал его, точно дым благовоний.
— Хотите секрет успеха? Пока вся эта красота готовится, каждый клубень протыкаю вилкой. В армейке научили. Я в спецназе служил. Да вы садитесь, что застыли, как столбцы в газете.
Я занял место на лавке рядом с дверью, Зарема села напротив Валентина.
Он поставил кастрюлю рядом с вазой и достал тарелки. В металлическую миску перекочевали темные сморщенные огурцы. Из холодильника вышло в свет растительное масло. Налитое в узкую стеклянную бутылку без этикетки, оно выглядело в разных смыслах мутно и не разжигало аппетит.
— Была картошечка простая, а будет золотая, — прокомментировал хозяин. — Шикарный продукт, на розлив брал, когда ярмарка приезжала. Литрами бы пил.
Заключительным штрихом в натюрморт Валентин вписал серебристый диктофон, который положил на стол перед нами.
Модель родом из нулевых, такие водились у нас на кафедре.
Мы с Заремой переглянулись. На ее лице читались грубые вопросы — как ко мне, так и к нашему сомнительному благодетелю с его закидонами.
На всякий случай, чтобы не усугублять конфузное положение, я взял картофелину и начал чистить. Параллельно в голове вертелись отговорки, как возразить заслуженному работнику, если тот предложит сохранить на память вечерний диалог с дорогими гостями или, чем черт не шутит, записать подкаст. Зря, что ли, так увлечен модными тенденциями.
Валентин нажал на кнопку воспроизведения. Я вздрогнул, когда услышал голос.
— Сегодня в палатке не ночуем. Валентин позвал нас к себе.
— Зачем?
— Он живет в Лемешках. Село рядом с М-7. Под Владимиром, как ты и загадывала.
— Это ты напросился?
— Сам предложил. Что такого?
Валентин остановил аудио.
Я замер с кусочком кожуры в пальцах. Зарема с вызовом подалась вперед.
Валентин снова включил запись.
— Заметил, какой он странный? Похож на шиза, если честно.
— Ты так говоришь, потому что он открытый и добрый. Если ты любого, кто искренно хочет помочь, записываешь в шизы, то у меня для тебя плохие новости.
— Надеюсь, ты не боишься со мной в палатке ночевать?
— Ты серьезно?
— Абсолютли.
— Разумеется, нет. Не забудь, я с тобой границу планирую пересечь.
— Это другое.
Хозяин навис над нами с вилкой в руке. Зарема не отпрянула. Напротив, вытянула шею в его сторону и плотно сжала губы. Ее глаза округлились.
— Извинишься, деточка? — прервал он молчание. — Или тебя отдельно просить?
— За что извинюсь?
— За оскорбление.
— Какое?
— Сама знаешь.
— Не знаю.
Валентин сморщил нос, отчего его ноздри на миг раздулись.
— Не притворяйся. Ты слышала.
— Что я слышала?
— Все, что надо. Ты не аутистка часом?
— Аутисты часом не бывают.
Хозяин ударил по столу обратным концом вилки. Ноздри его расширились.
— Мы не собирались грубить, — поспешил успокоить я. — Мы не думаем по-настоящему, что у вас шизофрения, и поэтому…
— И поэтому лепечете извинения. Это даже более жалко, чем ругательства.
Здравый смысл подсказывал, что переубеждать бесполезно.