— Извините, если чем-то задели, — произнес я. — Наверное, не стоило навязываться на ночлег и портить вам вечер. Мы сейчас уйдем.
Валентин скорчил лицо в бесноватой усмешке и потряс вилкой.
— Поматросили, значит, и бросили — такой был план. Бедного Валентина Григорьевича хотели нагреть и свалить. А что, он всего лишь старый наивный шиз. Врушки-хитрюшки!
Зарема начала приподниматься со словами:
— Так, это переходит все границы, и у нас нет никакого…
Хозяин с воплем стукнул по столу вилкой так, что даже Зарема втянула голову в плечи и села обратно. Я рефлективно зажал руками уши, а эхо от удара, снеся эти хлипкие препятствия, отозвалось внутри головы.
— Сбежать не позволю. И не таких ловил. Я сразу разгадал, кто вы. Дезертиры с грязной душой и беззаконными помыслами. Вы шлете сигналы за бугор и важные данные, а затем шмыгаете через границу, как кролики через изгородь. Как будто вас там ждут с медовыми пряниками. К то-то вас там ждет, а?
— Это недоразумение, — попытался я. — У нас странный юмор. Я никогда не был в Карелии, и Зарема тащит меня туда чуть ли не силком. Ради этой девушки я готов пересечь границу Ленинградской области и покинуть зону комфорта. Шутка дурацкая, согласен, и все же…
— Молчать!
Я умолк.
— Научились бы врать, прежде чем лапшу вешать. Драпаете тут из России и пользуетесь добрыми водителями. Нашли себе бесплатный транспорт. Ищете удобный момент, чтобы обчистить карманы и заколоть отверткой во сне. А я не дам заколоть себя отверткой. И дальше своего дома не пущу. Мне еще благодарность объявят.
Вспомнилось фото с Безруковым на стене. Примерно так Валентин и воображал государственную благодарность за исполненный гражданский долг.
— Серьезно? — спросила Зарема. — Что собираетесь делать? Свяжете нас? Убьете?
— Если плохо будете себя вести, убью. На куски изруб лю топором.
— Топора у вас в руках нет. И достать его не успеете. Нас двое, и мы моложе. Отпустите нас, и никто не пострадает.
Я поражался тому, насколько холодно звучал голос Заремы. Точно по скрипту.
— Не отпущу. Я не один. На улице вас стерегут сельчане. Они будут стрелять на поражение, как только рыпнетесь из дома.
— Вы ведь в курсе, что на заправке есть камеры? На них видно, как мы садимся в машину. И номера видны, потому что разрешение на записях высокое.
— Врете, натовские выкормыши!
— Вы можете замочить нас без суда и следствия. Тогда взамен почетной грамоты получите забитую до отказа тюрьму. Вас будут кормить блевотной кашей и баландой. И никакой ряженки.
— Хватит мне зубы заговаривать, подстилка натовская!
— Диктофон с нашими разговорами в суде даже не рассмотрят. И в камере вас встретят такие же дезертиры и негодяи, как и мы. Политзеков сегодня ух сколько развелось.
Вилка обрушилась на стол. Я снова дрогнул. К такому не привыкнешь.
— Чего ты чешешь? — вскрикнул Валентин. — Чего ты чешешь? Чего юлишь, когда тебя за руку поймали?
— Рассказываю, как все будет. Отпусти́те нас, и мы уйдем на станцию. Вы и не вспомните о туристах, которых подвозили.
— Никуда вы не уйдете! И записи с камер никто не увидит! Они стёрты! Я разбил камеры и стёр записи!
Валентин замахал руками так, что я отпрянул. Психованный хозяин заполнял пространство и блокировал мысли.
— Это моя заправка! Все заправки в области мои! Все заправки по стране тоже мои! Как я решу, так и будет! Скажу удалить записи — удалят, скажу сохранить — сохранят!
Как в замедленной съемке, стол перед моими глазами поехал влево. Как будто автомобиль тронулся. Посуда с содержимым полетела в стороны.
Ребро столешницы врезалось в живот Валентину, и он потерял равновесие в разгар истеричного монолога. Псих лишился опоры и упал на спину.
Я сидел на лавке не в силах сдвинуться с места и наблюдал, как Зарема хватает металлическую миску с явным намерением оглушить поваленного противника.
Валентин быстро сориентировался и из лежачего положения подсек девушку. Тычка носком в голень хватило, чтобы Зарема рухнула на живот. Проворная клешня метнулась к затылку. Зарема с криком дернулась прочь. Ее пальцы на секунду сомкнулись на макушке и не нашли там заколку. Псих с недоумением посмотрел на краба, из которого торчали волосы.
Я наконец преодолел оцепенение и бросился на обидчика с кулаками. Размашистые удары обрушились на костлявые плечи и рыжую башку.
Мной двигала злоба. Много злобы и суеты. Чувствовалось, что следует бить прицельнее и вообще эффективнее, и это злило только сильнее. Нужный ритм ускользал от меня, я растрачивал заряд без всякой экономии.