– Я же не знал, что вы еще куда-нибудь завеетесь. Думал, может, выйти навстречу.
Он проводил ее печальным взглядом. Спать не хотелось. В камине еще мигали поленья. Каспер уселся с бутылкой мальвазии и попытался думать о чем-нибудь более хорошем, но хорошего было не так много. Наконец он погрузился в приятную полудрему и не заметил, как уснул, сидя у камина.
Утром Каспера ждала свежая экзекуция. Он наскоро позавтракал творогом со сметаной, заедая черным хлебом. Рута доила козу. Сарацинка хлопотала в огородике, выпалывая сорняки. Она была молода, покорна и тиха. Каспер несколько раз уже брал ее, когда Руты не было дома. Делал это просто, без выкрутасов – клал ее грудью на стол, задирал юбки и входил в горячий нежный мякиш, а она что-то лепетала ему на незнакомом языке, что-то ласковое и похотливое, нечто такое, что не требовало толкования. В конце концов, это было куда удобнее, чем ездить куда-то к черту на рога. Он не боялся, что она выдаст его Руте, ведь могла потерять работу, на которой не слишком утруждалась. Каспер обеспечил ее одеждой и едой, давал какие-то деньги. Вряд ли у кого-нибудь другого ей было бы лучше. Иногда она к нему ласкалась, как кошка, но он предпочитал держать ее на расстоянии. Когда он прошел мимо, она выпрямилась и улыбнулась. Он кивнул ей.
Каспер вернулся домой под вечер и с трепетом вошел в дом. Сарацинка сидела в углу и дремала. На столе мерцала свеча. Каспер повернул голову к полке с тарелками. Все они стояли ребром к нему, и только одна тарелка лежала плашмя. Он подошел, протянул руку и замер. Пальцы, коснувшись тарелки, почувствовали, что она еще теплая. Он перевернул ее и увидел выжженное имя. Прочитал, и сердце его забилось в бешеном темпе. Он знал этого человека, трудно сказать, насколько был на него похож. Теперь он будет смотреть на него другими глазами. И бояться, что выдаст себя взглядом. Потому что открыться своему настоящему отцу он не мог. Только не в образе палача. А как иначе? Есть ли у него другая личина? Можно только представить, какой ужас вспыхнет в глазах почтенного пана, когда он узнает, что его сын – палач. Нет, тогда им не жить в одном городе. Каспер с удивлением осознал, что и ненависть к отцу, которая теплилась в нем ранее, значительно поугасла. Он не раз думал о нем, и часто в этих размышлениях проскакивали какие-то оправдания для молодого человека, который соблазнил его мать. Ведь он мог и не знать, что она забеременела, мог ничего не знать о том, что она избавилась от его ребенка и что ее приговорили к смертной казни, так как он покинул Сянок еще до того. Почему же она его не искала? А может, и искала, и, найдя и услышав, что он от нее отрекается, решилась на детоубийство. А как бы он сам поступил, если бы оказался на месте своего отца? Если бы он был таким паном, то, по крайней мере, обеспечил бы бедную женщину деньгами, нанял для нее служанку, отправил бы ребенка учиться. Нет, он бы не отрекся от них. Хотя и держал бы это в тайне. Он бы не допустил преступления.
Но кто, кроме дьявола, мог выжечь эту надпись? Значит, Калькбреннер дьявол? Каспер почувствовал страх. Он знал, как поступают с теми, кто общался с дьяволом. Если кто-то об этом узнает, то сожгут их обоих – и Руту, и его. Он взял тарелку и швырнул в камин. Тарелка вспыхнула, но имя не исчезало, оно выделялось особым белым пламенем и шипело. Каспер толкнул тарелку палкой, имя перескочило на палку и горело на ней. Швырнул палку в огонь и следил терпеливо, пока все не исчезло.
Глава 25
Треугольник
«Зима 1647 года.
Я воспользовался советом доктора Гелиаса и с ноября стал ходить учиться фехтованию. Рамзей, испытав меня, удивился, зачем мне нужны уроки, раз я и так хорошо «шермую». Я объяснил, что мне нужно усовершенствовать свое умение, чтобы быть в состоянии отразить атаку, стоя на месте и не делая слишком много шагов или прыжков с моей искалеченной ногой. И здесь действительно была возможность приобрести такую сноровку. Юлиана решила на один из уроков прийти со мной. Рамзей мгновенно выбил у нее шпагу из рук и раскритиковал ее стойку, удивляясь, что она не постигла хотя бы азов «шермерки». Она надулась и больше не ходила.
– Я же не собираюсь участвовать в поединках. Мне достаточно, чтобы защитить себя от какого-нибудь разбойника, – сказала она.
…Рута меня ошарашила. Я никогда не думал, что когда-нибудь она выберет меня посредником в своих отношениях с Юлианой, в которой видела юношу Лоренцо. Она говорила дрожащими губами со слезами на глазах, ее переполняли чувства, которых она уже не имела ни сил, ни мужества сдерживать, но боялась разочароваться во взаимности своего избранника, боялась разорвать это сладкое заблуждение, которое согревало ее и наполняло надеждой. Рута уловила момент, когда Юлиана пошла с Айзеком за покупками, а я остался в аптеке. Девушка подошла ко мне так близко, как никогда, ее грудь возбужденно вздымалась и время от времени касалась моей груди. Она была прекрасна, и я искренне завидовал этому несуществующему Лоренцо, ведь меня так никто еще не любил и не желал. Рута рассказала, запинаясь и торопясь, глотая слова и отдельные звуки, о своих чувствах к Лоренцо, начиная с того, что все это с ней впервые, что она никогда еще никого так не любила, что она все это время, с тех пор как Лоренцо появился в ее жизни, любила его, и ей кажется, что он тоже может иметь к ней какие-то чувства. Поэтому он должен знать, должен узнать о том, кем она на самом деле является для Каспера, а я ведь знаю ее историю и могу засвидетельствовать, каким образом она попала к палачу. И если есть хоть малейшая надежда, что Лоренцо любит ее, она упадет на колени перед Каспером и будет умолять его отпустить ее, будет целовать ему ноги, а если нет, то клясть и проклинать, и призывать на помощь все темные силы, с которыми был знаком ее отец. Она не остановится ни перед чем. Такой сильной и неодолимой является ее любовь. А если надежды на взаимность Лоренцо развеются, она не знает, что дальше делать, как жить, как мечтать и зачем жить.