— Да я знаю эту песню! — удивился я, услышав мелодию «Варшавянки». — Так, может, я с ним спою?
— Так чего ты тут стоишь? А ну, пошел! — урук вскочил с невообразимой для такой туши скоростью, схватил меня за шкирку и бросил к раскрытую настежь дверь гостиницы. — Быстрей давай, пока он совсем не надрался!
Я кубарем пролетел до конца коридора и очутился внутри небольшого ресторанчика на десять столов. За одним из них сидел мускулистый орк с иссиня-черными волосами, который пел, аккомпанируя себе ударами пудовых кулачищ. Полупустая литровая бутылка водки подпрыгивала при каждом ударе, но каким-то чудом все время приземлялась на донышко, категорически не желая падать. Лицо этого парня было довольно приятным, а телосложение чуть более изящным, чем у остальных урук-хай. Полукровка, — догадался я. — Полуорк, получеловек. Нечасто встречается такая помесь. И кличка Сархан означает ублюдок, выродок или что-то аналогичное. Бабай ревел:
— Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут,
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут.
Из невероятных глубин моей памяти выскочили полузабытые слова, и я заревел в унисон, дождавшись окончания куплета. Где-то вдалеке тоскливо завыли собаки, но я уже вошел в раж.
— Но мы поднимем гордо и смело
Знамя борьбы за рабочее дело,
Знамя великой борьбы всех народов
За лучший мир, за святую свободу.
Припев мы пели уже вместе, обнявшись. Я дирижировал стаканом, а он бутылкой, которую держал за горлышко, периодически изображая из себя горниста.
— На бой кровавый,
Святой и правый,
Марш, марш вперед,
Рабочий народ!
Дальше я текст не знал, а потому орал что-то невразумительное, выкрикивая те слова, которые удалось угадать. Впрочем, это было уже неважно. Бабай Сархан прочно встал на рельсы, с которых его было не спихнуть. Вторая стадия веселья пьяных безобразий не предполагала. Бледный кхазад, высунувшийся из-за двери, восторженно показывал мне большой палец, как бы признавая мои заслуги в сохранении мебели и целостности собственного организма.
Вскоре песню мы допели, водку выпили, а блюдо жареной корейки на кости приговорили вместе с зеленью и соусом. Бабай сыто рыгнул и откинулся на спинку стула, затрещавшего под его тяжестью. Он взглянул на меня мутноватым взором и спросил.
— Ты кто?
— Я Вольт, — ответил я, борясь с желанием упасть лицом в объедки. Судя по всему, это тело к большим объемам сорокаградусной было непривычно. Мы, снага-хай, в основном плодово-ягодным бырлом пробавляемся. Оно практически часть нашего метаболизма. Хотя я снага довольно странный, бухаю весьма умеренно.
— Чего хотел? Автограф? — спросил меня Бабай, и пока я пытался сформулировать вопрос, он уже извлек из-под стола саквояж, а оттуда — продолговатый полированный ящик. Ящик открылся, стоило лишь Бабаю провести по крышке ставшими внезапно нежными пальцами. Он как будто погладил ее. В ящике лежал странный прибор вроде авторучки, только украшенный золотом и самоцветами. Бабай уже прижимал к столешнице мое предплечье.
— Ща изобразим! — пообещал он, не слушая моего робкого писка. — Получится капитально! Отвечаю!
Я молчал, ошалело разглядывая стило урукского резчика. Кажется, одно из чудес со мной происходит прямо сейчас. Осталось только на драконе покататься и с эльфийкой переспать. Да ну, что за бред в голову лезет! — подумал вдруг я. — Драконов не существует, а эльфиек у нас в Черноземье нет. В Сибири лаэгрим есть, у нас они не живут. Да что тут происходит-то?
Стило щелкнуло, кольнуло ладонь Бабая и с шипением втянуло в себя толику его крови. Камешки загорелись золотым огнем, словно новогодняя гирлянда, и урук начал водить стилом по внутренней стороне предплечья. С каждой секундой я удивлялся все больше, потому что вместо затейливой татухи Бабай набил массивный крест, точь-в-точь такой, какой висит над моей аптекой. Крест налился багровым огнем и потух, а резчик изумленно откинулся на спинку стула.
— Эт чё такое у меня получилось?
— А вы сами этого не знаете? — осторожно поинтересовался я.
— Не-а, — честно признался он. — Во-первых, я бухой, а во-вторых, стило само работает. Оно лучше знает, что нужно набивать.
— И что этот рисунок даст? — спросил я.