Моя душа металась, как раненый зверь. Одно слово, одно моё слово — и я могу остаться. Но что тогда? Что будет между нами? Он вдовец, калека, человек, чья жизнь полна боли и потерь. А я… я беглая княжна, и я молода, у меня вся жизнь впереди. Но разве я хочу этой жизни без него? Без его взгляда, без его редких улыбок, без его сарказма и въедливого взора? Но если он не хочет меня здесь, если он видит во мне лишь долг, лишь спасительницу его дочери… как я могу остаться?
— У меня… нет другого выхода, — сказала я наконец, и голос мой дрогнул, несмотря на все усилия. — Я должна ехать. Это мой долг. Моя… судьба.
Я солгала. Это не было моей судьбой. Это был мой страх — страх остаться и узнать, что я ему не нужна. Страх признаться себе, что я хочу остаться, хочу быть рядом с ним, хочу видеть, как Агата растёт, хочу видеть, как он снова смеётся, как он становится тем, кем был до войны. Но я не могла этого сказать. Не могла, потому что боялась услышать правду.
Василий Степанович смотрел на меня, и его глаза потемнели, словно в них отразилась грозовая туча. Он сжал трость так, что костяшки побелели, но голос его остался ровным, почти холодным.
— Порой выход находится, — сказал он медленно, — ежели внимательно и упорно искать его. Как с чумой… или как с положением Груни.
Я моргнула, не понимая. Груня? Что он имеет в виду? Её отношения с Вениамином? Или что-то ещё? Моя голова гудела, мысли путались. Он намекает на что-то, но на что? На то, что я могу найти другой путь? Или на то, что он хочет защитить меня, как Вениамин защищает Груню? Но нет, это невозможно. Он не может иметь в виду… брак? Нет, это слишком. Он слишком горд, слишком сломлен, чтобы думать о таком. Он просто вежлив, просто пытается смягчить мой уход. Он хочет, чтобы я уехала, чтобы я не мешала ему жить своей жизнью. И от этой мысли мне стало так больно, что я едва не задохнулась.
— Вы правы, Василий Степанович, — сказала я, заставляя себя улыбнуться, хотя улыбка получилась горькой. — Выход всегда можно найти. Но… я уже сделала выбор. Я поеду. Это решено.
Я встала, чувствуя, как ноги дрожат, и поправила подол платья, чтобы скрыть смятение. Он смотрел на меня, и на миг мне показалось, что он хочет что-то сказать, что-то важное, что-то, что может всё изменить. Но он лишь кивнул, и его лицо снова стало непроницаемым.
— Что ж, Александра Ивановна, — Его голос стал тихим, почти безжизненным. — Если ваш выбор сделан, я… уважаю его. Матушка Надежда будет рада вашему прибытию.
И в этот момент я поняла, что всё кончено. Он отпускает меня. Он не будет удерживать. Он не скажет того, чего я так жду. И я должна уйти, унося с собой только эту боль, эту пустоту, эту… тягу к мужчине, которой, не должно быть.
— Благодарю вас, Василий Степанович, — сказала я, склоняя голову, как подобает княжне. — За всё. За вашу доверие, за Агату, за этот… приют и ваше гостеприимство, ваше… покровительство. Я… никогда не забуду.
Я повернулась и пошла по тропинке, чувствуя, как слёзы накатывают на ресницы, но не позволяя им пролиться. Я знала, что он смотрит мне вслед, знала, что это, возможно, последний раз, когда мы так близко. И я знала, что сделала выбор, который разрывает моё сердце на части.
Глава 82.
Плевна, июль 1877 г.
——————————
Дорога до Плевны была долгой и изнурительной. Поезд, затем обоз, пыльные дороги...
Плевна встретила дымом и болью. Когда наш обоз въехал в лагерь, я едва могла дышать: воздух был пропитан запахом крови, гари и пота, а звуки — стонами раненых, ржанием лошадей и далёким грохотом орудий. Палатки, разбросанные среди холмов, казались временным приютом для тех, кто балансировал между жизнью и смертью. Земля под ногами была липкой от грязи, смешанной с кровью, и я чувствовала, как каждый шаг отдавался в груди тяжёлым ударом. Я знала, что будет трудно. Но я не знала, что будет так трудно.
Я ехала в телеге вместе с другими сёстрами, держа в руках саквояж и молясь, чтобы у меня хватило сил выстоять.
Генерал-майор Скобелев, высокий, с огненным взглядом и резкими движениями, встретил нас коротко, но учтиво.
— Сёстры, — сказал он, — вы здесь — ангелы. Спасайте тех, кого можно. Да поможет вам Бог. Нам всем.
Я кивнула, чувствуя, как решимость возвращается ко мне. Здесь не было места для слёз, для сомнений. Только работа. Только жизнь.
Я вошла в палатку, где лежали раненые, и начала. Перевязки, компрессы, отвары, слова утешения. Я не думала о В.Б., не думала о Воронино, не думала о том, что будет завтра. Я была здесь, среди тех, кто нуждался во мне. И это было моим спасением.