— Что позволить? — перебила я, шагнув к нему. — Слушать ваши оправдания? Вы знали Николашу, служили с ним, видели, как он… как он чуть не погиб! И ни слова! Ни слова мне, хотя я рассказывала вам о нём, плакала, молилась! Почему, Василий Степанович? Почему вы поступили так?
Он смотрел на меня, и его лицо внезапно дрогнуло. Он шагнул ближе.
— Потому что не хотел давать вам ложную надежду, — заявил он хрипло. — Я очнулся в госпитале, весь в крови, с этой… — он коснулся ноги, где под брюками скрывался протез. — Мне сказали, что никто не выжил. Никто, Александра Ивановна. Я видел, как всё горело, как… — он запнулся, сглотнул. — Я не мог прийти к вам и сказать: «Ваш брат, возможно, жив». Это было бы жестоко.
Я покачала головой.
— Жестоко? — повторила я, и голос мой сорвался. — Жестоко было молчать! Вы знали, как он мне дорог! Вы видели, как я страдаю! И всё равно ничего не сказали! Почему, Василий Степанович? Что вами двигало? Гордость? Страх? Или вам было просто всё равно?
Он шагнул ещё ближе, и его рука, тёплая, сильная, легла на моё плечо. Я хотела отстраниться, но не могла — его взгляд, такой открытый, такой уязвимый, приковал меня к месту.
— Мне не всё равно, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Простите, Александра Ивановна. Я хотел как лучше. Хотел защитить вас. Я… ошибся.
Я смотрела на него, чувствуя, как гнев борется с чем-то другим — с теплом, с болью, с иными чувствами, что я боялась признать. Его рука всё ещё лежала на моём плече, и я чувствовала, как дрожат его пальцы.
— Защитить? — прошептала я, и слёзы потекли по щекам. — От чего? От правды? От надежды? Почему вы всегда решаете за меня, Василий Степанович? Почему?
Он молчал, и это молчание было хуже любых слов. Я отшатнулась, вытирая слёзы рукавом, и крикнула, не в силах остановиться:
— Да почему?! Что я для вас значу? Почему вы вечно прячетесь, вечно молчите? Скажите хоть раз правду!
Булыгин опустил голову, его рука упала, и я подумала, что он снова уйдёт в своё молчание, в свою броню. Но он поднял взгляд, и его голос, низкий, почти надломленный, ударил в самое сердце.
— Вы значите для меня слишком многое, Александра Ивановна, — сказал он, и в его глазах была такая боль, что я задохнулась. — И лишь благодаря вам я выжил.
Я замерла, не понимая. Мои мысли путались, сердце колотилось, как у загнанной лошади.
— Что… что вы имеете в виду? — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. — Агату? О чём вы?
Он покачал головой, и его улыбка, горькая, почти мальчишеская, резанула меня.
— Нет, Александра Ивановна, — ответил тихо. — Вы стали для меня светом раньше. Гораздо раньше.
Я смотрела на него, чувствуя, как мир рушится. Его слова повисли в воздухе, и я не знала, что ответить, что думать, чему теперь верить.
Глава 91.
Свет от глиняной лампы, стоявшей на низком столике, дрожал, бросая длинные тени на стены. Я стояла у двери, всё ещё сжимая рукав платья, влажный от слёз, и смотрела на Василия Степановича. Сердце колотилось, мысли путались, и я чувствовала, как гнев, боль и что-то ещё, чему я боялась дать имя, борются во мне, разрывая душу.
— О чём вы? — прошептала я. — Говорите ясно, Василий Степанович. Хватит загадок. Хватит молчания.
Он смотрел на меня, и в его глазах, обычно холодных, как зимнее небо, было столько боли, что я невольно шагнула назад, словно боялась пораниться. Булыгин сжал губы, будто борясь с собой, и наконец заговорил, медленно, с усилием, словно каждое слово вырывалось из глубин, где он прятал их годами.
— Николай… ваш брат… он был не просто моим сослуживцем, Александра Ивановна, — начал он. — Мы стали… друзьями. Насколько это возможно на войне, где смерть дышит в затылок. Он был… — Булыгин запнулся, его взгляд скользнул в пустоту, — он был мне как ещё один младший брат. Его жизнелюбие, его смех, его умение видеть прекрасное даже в аду… Это вдохновляло меня. Вдохновляло многих. Он говорил о доме, о своих мечтах, о красоте природы. И о вас, Александра Ивановна. О вас — больше всего.
Николаша… Он говорил обо мне. Я сжала руки, боясь, что если разожму пальцы, то развалюсь на куски.
— Он показывал мне вашу фотокарточку, — продолжал Василий Степанович, и его голос стал почти шёпотом. — Маленькую, потёртую, в кожаном футляре. Я смотрел на неё и… — он запнулся, опустил голову, будто стыдясь. — Ваши глаза, ваш взгляд… Они не отпускали. Николай говорил, что вы мечтаете стать врачом, что хотите спасать людей, но что… это, скорее всего, останется лишь фантазией.
Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Фотокарточка? Моя фотокарточка? Я вспомнила, как Николаша, перед тем как уйти на войну, настоял, чтобы я сфотографировалась в ателье.