Впрочем… В народе говорят, что шрамы мужчину украшают. Я, конечно, не видела в увечье Булыгина никакого украшения, но почти готова была с натяжкой согласиться, что это могло бы стать элементом шарма, если бы Василий хоть немного проявил харизму.
— Ох, Александра Ивановна, наболтал я вам тут… — потряс головой Вениамин. — Наши семейные горести вам ни к чему. Дело прошлое. А жить надо с надеждой на будущее.
— Вы абсолютно правы, Вениамин Степанович.
— Рад слышать, что мы запросто находим общий язык, — улыбнулся он. Я уже собралась уходить, так как работу в оранжерее пока никто не отменял. Но внезапно Булыгин снова заговорил: — Александра Ивановна, могу ли я вас ещё кое о чём попросить?
— Разумеется. Просите, сколько угодно, если я в силах помочь вам.
— Спасибо… — он потупился, сделал глубокий вдох, а затем вытащил из тумбочки какую-то коробочку с голубой атласной лентой. — Не затруднит ли вас передать это Агриппине Никифоровне?
Вениамин снова глядел с умоляющей жалостью, а я еле сдержалась от улыбки.
— Конечно, передам. Мне нетрудно.
— Спасибо. Спасибо большое! — Булыгин тотчас воткнул мне в ладони подарок.
— Но почему бы вам не сделать это самому, Вениамин Степанович? — вполголоса предложила я.
Вениамин резко отвернулся. Лицо его запылало багрянцем.
— Нет-нет. Я… Мне… Очень нужно поработать сейчас. А вы… Вы всё равно сейчас встретитесь с Агриппиной Никифоровной…
— Не беспокойтесь, — поспешила я его заверить. — Я немедленно передам.
— Нет-нет! — спохватился он. — Немедленно не надо. Лучше… Лучше… как-нибудь потом… Впрочем, можно и сейчас…
Я всё-таки не сдержала улыбки:
— Постараюсь выбрать самый подходящий момент, Вениамин Степанович.
— Спасибо, — с облегчением выдохнул он. — Спасибо вам, Александра Ивановна.
—————————
* — тут следует сделать уточнение о возрастных понятиях того времени. «Тридцать пять» — это даже не совсем «в самом расцвете лет», а скорее уже вполне солидный возраст для мужчины. Его пятнадцатилетняя дочь вполне могла быть на выданье. Так что Вениамин Степанович рассуждает согласно представлениям своей эпохи.
Глава 39.
— Мне?! Подарочек?! — от Груниного радостного визга нежные лепестки растений в оранжерее заколыхались, как при порыве ветра.
Её возглас уже почти перешёл в ультразвук, хотя она даже коробочку не открыла. А когда открыла… Ох, меня чуть ударной волной не снесло. Груня радовалась, как малый ребёнок, хотя в упаковке оказался всего лишь платок — небольшой, вроде носового. С кружевными оборками и вышивкой в виде инициалов А. Т. — «Агриппина Тимофеева».
Эта вроде бы такая крохотная и незначительная деталь на столь простой утилитарной вещице сразу придала подарку особый, сакральный смысл. Ведь Вениамин Степанович не просто приобрёл какой-то там первый попавшийся платок, но ещё и озаботился, чтобы украсить его индивидуальной символикой.
Впрочем, Груня не сразу поняла значение этих символов — она была неграмотной. Её радовал уже сам факт подарка. Вот что значит, внимание гораздо важнее самого презента.
— А вот эти вот вензелёчки, это что такое? — наивно спросила Груня.
Я снисходительно улыбнулась:
— Это буквы твоего имени и фамилии.
— Моего имени… — повторила она зачарованно, едва сдерживая слёзы. — Моего самого имени?..
— Твоего, твоего, — подтвердила я и тут же заметила печаль в её лице. Былая радость вдруг улетучилась, как и не было её. — Ты расстроена, что не можешь прочесть?
— Да куда уж мне… — пробормотала Груня. — Вениамин Степанович мужчина учёный да книжный…
— Ты тоже можешь научиться читать, — заверила я её. — Можешь уже выучить буквы своего имени и фамилии. Гляди, — я показала на уголок платка: — Это буква «А», что значит «Агриппина», а это буква «Т», что значит «Тимофеева».
Я взяла в руки маленькую садовую лопатку и вывела на поверхности земли под кустом две наклонные черты с перекладиной посередине.
— Буква «А» пишется вот так. Давай, — я протянула лопатку Груне. — Попробуй сама нарисовать.
— Бог с вами, Сашенька, — яростно замотала она головой. — Ещё чего — наукам мне учиться.
— Это нетрудно, просто попробуй, — увещевала я мягко.
Груня покосилась на меня недоверчиво, но в конечном счёте лопатку она всё-таки взяла. Неумело и коряво попыталась повторить мои действия. Получилось не слишком похоже, да и инструменты для обучения такому делу были ни самыми подходящими.
Мне пришло в голову, как можно улучшить процесс: в лаборатории Вениамина Степановича была доска для письма и кусочки мела, которыми он выводил химические формулы, делая расчёты. Я оставила пока Груню и пошла к Булыгину-младшему, дабы попросить у него мел. Однако хозяина кабинета на месте не оказалось.