— Мы должны попробовать, — перебила я. — Это наш единственный шанс. Агата… она не протянет долго, если мы не начнём. А если спасём её, то, возможно, спасём и других.
Он кивнул.
— А вы, Александра Ивановна? — спросил тихо. — Вы не боитесь за себя?
Я посмотрела на Агату, на её маленькое, хрупкое тело, и покачала головой.
— Нет, — ответила я честно. — Если я заражусь, значит, такова моя судьба. Но я не могу её оставить. Не могу.
Вениамин хотел что-то сказать, но в этот момент дверь распахнулась, и вошёл Василий Степанович. Его лицо было суровым, но в глазах горел такой страх, какого я никогда не видела. Он замер на пороге, глядя на Агату, а затем перевёл взгляд на нас.
— Что вы сказали? — спросил он хрипло, и я поняла, что он слышал наш разговор. — Чума?
Я встала, чувствуя, как ноги дрожат от усталости.
— Василий Степанович, — начала я, стараясь говорить спокойно, — мы не уверены, но…
— Не лгите мне, Александра Ивановна, — перебил Булыгин, шагнув ближе. — Я слышал. Чума. Так это правда?
Я сглотнула, но кивнула.
— Да, — ответила тихо. — Это, скорее всего, бубонная чума. У Агаты все симптомы. И… у Изольды Палны тоже.
Его лицо побелело, и на миг мне показалось, что он сейчас упадёт. Но он только сжал трость так, что побелели костяшки пальцев.
— Вениамин Степанович, — сказал он, не отрывая взгляда от меня. — Оставьте нас.
Вениамин посмотрел на меня, словно спрашивая разрешения, но я кивнула. Он вышел, тихо прикрыв дверь, и в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием Агаты. Василий Степанович стоял неподвижно, глядя на дочь, и я видела, как его лицо искажает боль.
— Александра Ивановна, — начал он наконец, и голос его был низким, почти надломленным. — Я… я потерял жену. Потерял Наташу. Они умерли, пока я был на войне, и я… я не мог их спасти. Я вернулся калекой, но это ничто по сравнению с тем, что я потерял их. Агата — всё, что у меня осталось. Если я потеряю и её…
Он замолчал, и я почувствовала, как слёзы жгут глаза. Его боль, его страх были такими осязаемыми, что я едва могла дышать.
— Я сделаю всё, что в моих силах, — сказала я, шагнув к нему. — Мы с Вениамином разработали пилюли, основанные на старинных рецептах. Они не испытаны, но это наш единственный шанс. Я не обещаю, что они сработают, но я…
— Не обещайте, — перебил он резко, и вдруг, неожиданно, схватил меня за плечи. Его пальцы впились в мои руки, и он притянул меня к себе так близко, что я почувствовала его дыхание. Его глаза, тёмные, полные отчаяния, смотрели прямо в мои. Казалось, он сейчас поцелует меня, но вместо этого он заговорил, и голос его дрожал от ярости и боли:
— Клянитесь, Александра Ивановна. Клянитесь, что сделаете всё возможное. Всё невозможное. Спасите её. Спасите мою дочь.
Я замерла, чувствуя, как его хватка становится сильнее. Его лицо было так близко, что я видела каждую морщину, каждый шрам, каждую тень боли. И я поняла, что он не просто просит. Он умоляет.
— Клянусь, — прошептала, и голос мой дрогнул. — Клянусь, Василий Степанович. Я сделаю всё, что в моих силах.
Он смотрел на меня ещё мгновение, а затем отпустил, отступив назад. Его руки дрожали, и он отвернулся, словно не в силах вынести моего взгляда.
— Спасибо, — сказал он хрипло.
Я кивнула, хотя он не видел, и вернулась к Агате. Мои руки всё ещё дрожали от его прикосновения, но я заставила себя сосредоточиться.
Открыла шкатулку, которую оставил Вениамин, и достала одну пилюлю — маленькую, розовую, пахнущую розами и травами. Я знала, что это может быть пустой надеждой, но это была единственная надежда, которая у нас была.
— Агатушка, — прошептала я, приподнимая её голову. — Попробуй проглотить. Это поможет.
Она едва открыла глаза, но послушно открыла рот. Я вложила пилюлю и дала ей глоток воды, молясь, чтобы она не подавилась. Она проглотила, и я уложила её обратно, поправляя подушку. Василий Степанович стоял у окна, глядя в сад, но я знала, что он слышит каждый мой шорох.
Я сидела у кровати, держа её руку, и думала о том, что, возможно, это и есть моё предназначение. Не война, не В.Б., не слава врача, а эта маленькая девочка, чья жизнь зависела от меня. И если я смогу её спасти, то, возможно, спасу и себя.
Глава 77.
Три дня… Ещё три дня минуло с тех пор, как я дала Агате первую розовую пилюлю, и каждый из эти дней был словно шаг в бездну, где надежда таяла, как утренний туман под палящим солнцем. Утро четвёртого дня встретило меня всё тем же холодным светом, пробивавшимся сквозь шторы в комнате Агаты, но теперь он казался не просто бледным, а зловещим, как предвестник неотвратимого.