Глава 1. Однажды в поезде
Аптраган (башкирск.) —
1. замешательство, затруднение.
2. полный пипец.
Они пришли в полночь, когда все спали.
С воплями пронеслись по вагону, размахивая битами и монтировками, избивая и скидывая с боковых полок очнувшихся пассажиров.
Быстро перерезали горло шкафообразному десантнику, который решил поиграть в героя, встав у них на дороге.
И принялись потрошить баулы и чемоданы, раскидывая в разные стороны тряпки и сдирая кольца, браслеты и сережки с тех баб, которые были настолько тупы, что нацепили на себя украшения.
Феликс сидел у прохода сгорбившись, глядя в пол и слушая как приближается к их местам вал из глухих ударов, шороха разбрасываемых вещей и женского плача.
Внезапно бандиты загоготали, и все звуки перекрыл истошный девичий визг.
Феликс машинально выглянул в проход.
Двое бандюков тащили за руки к тамбуру девчонку в разорванном платье.
— Дочка десантника, — ухмыльнулся сосед напротив, лысый толстяк с сальными глазками. — Вот идиот. Сидел бы на попе ровно, все было бы норм. А так и сам сдох, и дочку сейчас того-этого. И поделом ей. Нечего по вагону в детском платьице шастать, булками трясти, народ смущать.
— Тихо, — бросил Феликс. — Внимание привлекаете.
Юля прижималась к его плечу. Ее трясло.
— Главное, в глаза им не смотри, — шепнул он. — Они как волки. Этого не любят.
Юля судорожно кивнула.
— Не поможет, — сказал толстяк. — Мимо таких ног точно не пройдут.
Взгляд Феликса скользнул по стройным девичьим ногам, обтянутым белыми джинсами. Коротко сказал:
— Одеяло.
Юля накинула на колени одно шерстяное одеяло и закуталась в другое, спрятав испачканное лицо.
Сосед хмыкнул.
Рядом что-то загремело, послышался топот, и проход загородил жилистый мужик в камуфлированных штанах. Его голый торс и бритую голову покрывала сеть замысловатых татуировок. Позади толпились быки с битами. Сбоку трясся кособокий проводник.
— Деньги, ценные вещи, драгоценности, — прохрипел татуированный. — Живо.
— Лучше отдайте, — высунулся проводник. — Они уже троих прирезали. Ляхи на границе все равно отнимут. Говорят, беженцев из Московии теперь только голыми в Европу пропускают. Все сжигается.
Феликс молча указал на заранее вытащенную и раскрытую сумку.
Бандюк достал оттуда сверток с деньгами и подкинул в руке.
— Еще!
— Там внизу, — нехотя сказал Феликс, — серьги и колье. И шмотки из Милана. Почти новые. Все вместе тянет на несколько тысяч евро. Больше ничего.
Бандюк осклабился и потрепал его по голове.
— Послушный раб, — и тут же ударил его наотмашь по скуле. — Но хитрый. — Снова удар. — Лжешь! — В челюсть. — Все давай! — В нос. Левой. Правой. — Живо!
Феликс даже не прикрывался. Все так же сидел, глядя в пол. Голова моталась, как у болванчика.
— Господин считает, — снова вылез проводник, — что те, кто добровольно сдают мелочь, прячут что-то более ценное. Лучше отдайте.
— Нечего отдавать, — сказал Феликс, утирая кровавые сопли. — Нет больше ничего.
— Обыскать! — каркнул бандюк. — Всех! Жирного тоже.
— Я не с ними! — пискнул толстяк. — Я не при делах!
— Встали все! Живо!
Сразу три волосатые лапищи вцепились в Феликса и попытались скинуть его с места.
— Я знаю! — завопил толстяк. — Он ее прячет! Всю рожу ей испачкал! Чтоб внимания никто не обращал!
Юля взвизгнула.
Одеяла с нее отлетели в сторону.
Наступила гулкая тишина.
Один из быков присвистнул.
— Ля какая...
Она была словно видением из старого исчезнувшего в огне мира. В своих обтягивающих белых джинсиках и короткой маечке со стразиками. Посреди серой вонючей грязи.
Юля в панике вжалась в угол.
Татуированный бандюк шагнул ближе. Навис над ней, медленно и демонстративно оглядел ноги, живот под задравшейся майкой, выпирающие через ткань груди.
— Рожу, говоришь, испачкал? Зачем? Маскировка?
Грязно-серые полосы на юлино лицо Феликс нанес накануне, позаимствовав у кого-то акварельные краски. Получилось так себе, но все же лучше, чем ее будто светящееся изнутри белая кожа и кукольное личико с крупным пухлогубым ртом и миндалевидными глазами, на которые оборачивались все встречно-поперечные мужики.
Татуированный вытащил из кармана штанов влажную салфетку и провел по щекам Юли, оттирая краску.
— Красавица.
— Это вы еще ее задницу не видели, — ухмыльнулся толстяк. — Шикарная жопа. Круглая, крепкая. Берлинские бордели отвалят тысяч двести. А может и все триста.
Татуированный ласково погладил ее колено, провел ладонью вверх по бедру и с силой сжал ляжку.