Вот увидел аль-Мабуд, что управитель охот позабыл о книгах и рассмеялся. Но когда внимательно рассмотрел он, на кого бросает ал-Джамиль влюбленные взгляды, омрачился, ибо узнал в ней Хинд — самую прекрасную женщину в гареме. О ал-Джамиль, она по меньшей мере вдвое старше тебя, — зашептал он управителю охот, — выбери себе кого-либо помоложе. Вон смотри, те две девочки, их кожа мягкая и гладкая, как шелк, им всего двенадцать лет, но они, сдается мне, опытны и искусны в любви, и ты не пожалеешь, если обратишь на них свой взор. Вон черная невольница, ей пятнадцать лет, столько же, сколько тебе, ее грудь тверже груди Хинд, и лишена уродливого клейма, ее соски целы и не имеют тяжелых колец, она мила и приветлива. Если тебе нравятся женщины с татуированным телом, вон та красавица, персиянка, она спрашивала о тебе, и уверяю, ее скромный взор обманчив. Хинд же стара, ленива в постели, кожа ее дрябла и жестка, как чешуя рыбы, ягодицы ее сохраняют рубцы от плетей, и тело ее имеет клейма множества хозяев.
Ал-Джамиль совсем не слушал его.
19. Что происходило во дворце, пока в Дамаске собирался караван
Вот прошло десять дней, как уехал в столицу Сирии аль-Укба. Управитель охот все свое время проводил с Хинд, пропадая с ней в саду или в хранилище книг, и он привязывался к ней все больше и больше. Знающая множество языков и историй, была она ему приятным собеседником, и чем чаще они были вместе, тем больше становилось их сближение, и чем больше было их сближение, тем сильнее была их близость, но ал-Джамиль никак не мог напиться водой желания, и оно лишь увеличивало его жажду.
И юноша задавал Хинд вопросы о ее прошлом, кто она и откуда, и как попала во дворец, и откуда на ее теле различные узоры, с буквами иных азбук, и клейма и бейты стихов, но она закрывала его рот ладошкой, а свой рот запирала на ключик и бросала его в колодец молчания, оставляя ал-Джамиля в неведении. Наконец в одну из ночей она проговорилась. Лежали они в саду, ибо днями стояла столь сильная жара, что только ночью, и только среди кустов белого жасмина и камфары можно было найти вожделенную прохладу, и птицы вели тихий разговор среди деревьев, и ал-Джамиль, нежно соприкасаясь с Хинд коленями, спросил ее: Отчего ты не хочешь говорить о себе? И она ответила так: В твоих уголках глаз читаю я выколотые тонкой иголкой письмена предначертанного, и вижу явную угрозу от моего рассказа, и отчего это, мне неведомо, но знаю я, что даже одно слово моей истории может убить тебя или меня, или нас обоих. И ал-Джамиль рассмеялся этому, и принялся убеждать ее и уговаривать, и в скором времени достиг желаемого. Хорошо, слушай же, — сказала ему Хинд.
И она налила в чаши ширазского вина, подала одну из них управителю охот, отпила сама глоток, и намотав медный локон волос на палец, повела удивительный рассказ. Он расплетался подобно клубку нитей, в обратном порядке, со дня их встречи, когда принцы, ал-Джамиль и Сайф ворвались во дворец, держа на копьях отсеченные головы врагов, назад, к тем дням, когда она была счастлива в доме своего отца, готовясь к замужеству с тем, кто будет убит через год после их свадьбы, и не сможет спасти Хинд от надвигающихся на нее несчастий.
20. Рассказ красавицы Хинд
VII. О годах, что она провела здесь, во дворце, ужасных и ненавистных ей, рассказывать нет нужды, ибо об этом ал-Джамилю и его спутникам поведали другие. Отчаяние и безысходность, казалось, навсегда поселились среди обитательниц этого дома, но молитвы, вознесенные Аллаху, были услышаны, и вот в одну ночь видит Хинд сон, а во сне — воина, который едет на вороном коне с белыми браслетами, и возрастом он мальчик, душою — юноша, сердцем — мужчина, а мудростью — старец, и положив ладонь на рукоять сабли, держит в другой руке голову их господина. И свыше было предопределено, чтобы сон оказался вещим, и юный витязь, его слуга и два дамасских принца навсегда избавляют несчастных от маленького чудовища и его псов — стражников-моавитов. Хвала тебе, ал-Джамиль, и слушай же, что было прежде.