Том пошевелился, сползая с него и поворачиваясь на бок, сонно обнял Билла, укладывая голову на его плечо. Чуть слышно произнес:
- Люблю тебя…- и мерно задышал. Билл, прикоснувшись губами к его волосам, нащупал край покрывала и натянул его на их остывающие тела.
Ночь постепенно слепла, одну за другой снимая с неба свои звезды.
Плавный ход рассказа прервался надрывным сухим кашлем, и Ахмед закрыл рот ладонью, болезненно сводя брови. Из дома тут же выбежал молодой слуга, протягивая господину пиалу с целебным снадобьем. Ахмед отпил из нее, чувствуя, как при каждом глотке горло смягчается и перестает першить. Вернув слуге пиалу, он протянул ему и свою трубку.
- Начини-ка, дружок, ее по новой, совсем истлела.
- Но, господин, - возразил слуга. – Врач запретил вам курить.
- Ничего, мы ему не скажем. Я и так уже болен, ничего не будет от одной трубки. Мне нужно держать ее в руках, иначе мысли все путаются…
Ахмед сложил руки в ожидании, глядя на слушателей выцветшими улыбающимися глазами, наблюдая, какое впечатление производит на них его неспешный рассказ. Сидящие вокруг дети были еще слишком малы, чтобы понять, в чем смысл и таинство последних событий этой истории. А юноши и девушки постарше смущенно отводили глаза и принимались с чрезмерным интересом оглядывать пыльную улицу, залитую полуденным солнцем. Соседка Ахмеда, почтенная мать семейства, поймав его хитрый взгляд, возмущенно отвернулась, пробормотав:
- Совсем старик стыд потерял, рассказывать такое…
Слуга вынес из дома начиненную трубку и залез на маленькую лестницу, расправляя над хозяином войлочный навес, чтобы защитить от палящих лучей. Ахмед закусил конец трубки, собираясь с мыслями.
- Что я вам рассказывал? Ах, да…
Девушки оживились, горя от нетерпения узнать, что еще произошло между принцем и варваром, но стеснялись спросить. Но старик, к их сожалению, произнес:
- Оставим пока наших героев нежиться в сладкой дреме. Пусть отдыхают пока, ведь на этом их путь не заканчивается. Оставим пока и халифа переживать свое горе, избавим его от нашего ненужного сострадания.
- О чем же тогда ты нам расскажешь, дед? – Взрослый мужчина в чалме подошел и сел рядом с Ахмедом. – Может, о том, какие дела творятся в Дамаске в отсутствие правителя? Ведь подлый аль-Мамун захватил там власть и творит злодеяния.
Старик кивнул, выпуская изо рта дым.
- Это так, вволю аль-Мамун потешился над народом, указы издавал немудрые, казни проводил жестокие. Но всему на свете есть отплата, и бесстыдному тирану стали являться ночные видения…
- Господин, наместник Исфахана отказывается признавать ваше правление.
- Отказывается? Что ж… - Аль-Мамун поднялся с трона и подошел к гонцу, заложив руки за спину. – Его право. Увы, я не Аллах, чтобы изменить его волю. Мне ничего не остается, кроме как сломить ее. Отправляйся обратно в Исфахан и передай этому зарвавшемуся глупцу, что если он добровольно не склонится передо мной, то я превращу его город в руины, а его самого – в корм для падальщиков.
Гонец поклонился и вышел из зала. Лжеправитель сжал кулаки, хрустя суставами, и подошел к большому аркообразному окну, обращенному на площадь перед дворцом. Повседневная жизнь, казалось, текла как раньше, но страх сковывал движения простого народа, спешившего по делам, рынок все так же шумел, но люди ходили с опущенными головами, прятали лица и обеспокоенные, полные боли глаза. Площадь перед дворцом они старались обходить стороной, лишь безразличная стража бродила по ней, смотря по сторонам, да крупные стервятники, расправив широкие крылья, по-хозяйски вышагивали, слетевшись на добычу. Поживиться им было чем – посреди площади на длинной перекладине висели восемь придворных советников и наместников, наотрез отказавшихся признать нового халифа. Аль-Мамун поковырял в зубах, раздумывая, с какой стороны повесить непокорного из Исфахана.
Один за другим, мудрецы и визири, воины и просто знатные люди отвергали его власть, оказывали сопротивление его гнету и воле, оставаясь верными Шахджахану. Каменные плиты площади были пропитаны их кровью, ее душные испарения поднимались вверх, отравляя горячий воздух. Аль-Мамун надеялся запугать людей, заставить их покориться, вешал трупы на обозрение, чтобы они были напоминанием и предостережением для излишне горделивых, но все было тщетно. Он ярился, метался и рычал, угрожал и расправлялся, но верных его брату не уменьшалось. Пониманию деспота было недоступно, почему они выбирали смерть. Он объявил о гибели Шахджахана и молодого принца, но ему не верили.