- А мне жаль Томаса, - заявил самый рослый мальчишка. – Он такой храбрый и сильный, но совсем один и несчастлив.
- И это понятно, мой мальчик. Свое счастье надо заслужить, выстрадать. Аллах всевидящ, и за любую боль он воздает сполна, лишь надо вовремя углядеть свое счастье и не бояться ухватить его.
- Я не побоюсь! – Гордо воскликнул мальчишка.
- А ну замолкни, - шикнула на него его старшая сестра, стоящая позади, молодая девушка на выданье. – Так что же там дальше, дед Ахмед? Скорее же расскажи, что с принцем!
Старик улыбнулся нетерпеливости девушки и продолжил:
- Сказал Шакал эти недобрые слова, махнул рукой и ушел прочь. Хотел было Якоб пойти за ним, но не смог оставить Абильхана одного, тем более что держался тот за варвара, как за последнюю соломинку. Ничего не оставалось Якобу, как увести принца к себе домой, в тесную повозку, снятую с колес и поставленную на землю. Привел он Абильхана, постелил ему у стены и уложил спать. Билл свернулся калачиком и забылся тревожным сном…
И потянулись ночи, беспросветные, безлунные, дни, унылые и серые. Зарядили дожди, превращающие мшистую лесную землю в болото, пружинящее под ногами. Завыл ветер, плутающий между деревьев, сбрасывая с засыхающих веток пожухлые листья. Протяжно скрипела и хлопала дверь лачуги, нагоняя холоду в маленькое пространство. Билл открывал глаза и видел перед собой занозистые влажные доски повозки. Он не вздрагивал от налетающих и бьющих в спину порывов ветра, скорее отрешенно понимая, чем чувствуя, - холодно. Но сворачиваться и кутаться в покрывало не было желания и сил, да Билл бы и не согрелся, внутри него все замерзло.
Целыми днями принц пребывал в состоянии полудремы-полуяви, медленно теряя уходящую сквозь половицы в землю жизнь и забывая, кто он есть. Сверкающие на солнце белоснежным мрамором башни и стены родного Дамаска, оранжевые жгущие пески, вид из окна спальни, украшенной фресками из драгоценных камней – все это казалось далеким сном, пришедшим откуда-то из глубин сознания, или прекрасной сказкой, никогда не бывшей на самом деле, туманным призраком прошлого. А в настоящем была лишь полутьма продуваемой коробки из отсыревшего дерева, и Билл лежал в ней, не двигаясь, как в склепе.
Обездвиженное тело, не получавшее пищи, слушалось все хуже, голодные спазмы крутили живот, но принц не подчинялся им. Доски стенки слились в одно полотно, дрожащее, словно зыбь на воде. Билл подносил к глазам посиневшую руку и бездумно смотрел на линии, исчертившие тонкую ладонь. Округлая линия жизни, огибающая большой палец была отчетливой и глубокой, но, чуть отступая от ее начала, была перечеркнута едва заметным коротким шрамом. Биллу понадобилось немало времени, чтобы собрать воедино обрывки пустых мыслей и вспомнить, откуда он появился. Кажется, когда-то давно, в детстве, он упал и поранил ладонь о стекло… А может, этого не было, и он сам себе это сейчас придумал… Но шрам был, он делил его жизнь на две половины. До и после плена. До – такая маленькая, но яркая и любимая половина. И после – бесконечно долгая, тянущаяся до самого конца ладони, равнодушной резьбой говорящая о том, что дальше будет только ночь, беспросветная, безлунная.
- Совсем заледенел…
Билл почувствовал, что больше не спит, но открывать глаза не стал. Большая шершавая ладонь гладила его по голове.
- Замерзший птенец… Пора выручать, Агнесс, погибнет дитя.
- Помнится, когда приволок, говорил, что неприятностей мальчишка не доставит, - недовольно ответил женский голос. – А он, мало того, что полхибары занял, так еще и помирать у нас собрался.
- Агнесс, не будь жестокой. Плохо человеку, не видишь? Выходим его, поправится, будет нам помогать по хозяйству. Вот увидишь, никаких неприятностей…
- Как же, никаких. На то его Шакал и трепал, что сам его боится. Знаешь ведь, что про арабское племя говорят – все они, арабы эти, колдуны и чернокнижники.
- Глупости говоришь, обычные люди арабы, и Билл простой мальчишка, как все мальчишки в нашем стойбище.
- Дурень старый, глаза-то разуй! Коли Шакал так его ненавидит, зачем покрывать взялся? С отряда вышвырнули, теперь будешь сидеть и кряхтеть. Выгони ты этого араба взашей, пусть его вождь наш недоделанный до конца загрызет. А будешь защищать – и мы с тобой в лесу останемся, на сучьях висеть.
- Откуда в тебе столько зла, Агнесс?