Престарелая женщина замахивается, но молодая оказывается быстрее и почти бегом направляется в королевские покои, которые находятся на втором этаже. «Если эта бабища, этот солдат в юбке будет моим опекуном, я долго не проживу. Она мне этого не позволит. Я как можно быстрее должна отсюда выбраться, – решает она. – Но как выехать? И за что? У меня ведь нет за душой ни гроша!» Ламию охватывают черные мысли, но через минуту у нее уже готов план. Она входит в спальню дедушки с улыбкой на губах.
– Внученька любимая! Ты уже здесь!
Старец пробует подняться на подушках, но у него не хватает сил, и он падает в бессилии.
– Перед моим отъездом в клинику в Америке я хотел уладить еще одно дело.
Он говорит слабым срывающимся голосом, поминутно прикладывая к синим губам кислородный аппарат.
– Моя маленькая девочка не может быть так сурово наказана. Ты обдумала все, дорогое дитя? – спрашивает он, грустно глядя ей в глаза.
– Да, дедушка, – сладко щебечет женщина, у которой в сердце нет ни капли сочувствия к умирающему. – Я хочу вернуться в мир и сделаю все, что в моих силах, чтобы не обмануть твои надежды и чтобы тебе не было стыдно.
– Стыдись немного за себя, любимая.
Дедушка по-прежнему здраво мыслит.
– Теперь тебя никто ни к чему не будет принуждать. Хочешь выйти замуж – выходи, нет – так нет, – сообщает он о своем решении. – Лучше бы все же тебе выехать за границу…
– Правда?! – Ламия просто скачет от счастья. – Я могу?!
– Это было бы очень желательно. Потому что если меня не станет… – он понижает голос, – то кто знает, что будет. Там твой паспорт.
Он показывает трясущейся рукой на ночной столик.
– И документы какой-то польки. Не знаю, что она с тобой делала в Мадаин-Салех, но у нее наверняка сейчас проблемы без документов, поэтому как можно быстрее ей их передай.
– Спасибо.
Девушка осторожно берет ладонь старца в свою и чувствует уходящую из нее жизнь.
– Только мне не на что выехать и не на что жить, – клянчит она, стараясь понравиться.
– Счет в нашей стране ты не откроешь, но пенсию будешь получать, только наличными, на руки. Как ты это устроишь, это твое дело, – больной старик тяжело вздыхает, и видно, что визит его уже измучил.
– Я справлюсь, – Ламия наклоняется над дедушкой и осторожно целует его в холодный лоб, покрытый капельками пота. Она поворачивается и, довольная разговором, быстрым шагом направляется к двери.
– Только не думай, что снова сможешь делать, что тебе нравится, – слышит она шепот и видит фигуру бабки, выныривающую из тени. – Никаких публичных выступлений и никакого представительства семьи. Ты уже к ней не относишься.
Она понижает голос и искренне признается:
– Чего не сделаешь для умирающего.
Она смотрит с состраданием на своего старого мужа, а Ламия, видя ее холодные глаза, думает, что ее больше беспокоит: Ламия или дедушка.
– Твоя тетка Абла за тобой присмотрит. Я в этом уверена.
– Я тоже рада тебя видеть, бабушка, – щебечет Ламия, зная, чем больше всего может допечь свою противницу. – А еще больше рада, что уже в последний раз.
Ламия бросает родственнице убийственный взгляд.
– Хорошо, что мы понимаем друг друга, – женщина поворачивается спиной и тихо подходит к кровати умирающего мужа.
Ламия знает, что должна действовать быстро, неизвестно, сколько времени у нее осталось. Период очень неопределенный, зависит от высших сил. Как долго проживет умирающий шейх? Кто знает? Все в руках Аллаха. Принцесса отдает себе отчет, что сейчас члены семьи испытывают к ней только ненависть. Ее поступок в поддержку «Аль-Каиды» был направлен против каждого члена семьи, насчитывающей более двухсот человек. Теракты и ослабление страны спровоцировали бы свержение правительства, а может, даже разрушение королевства, она могла им всем помешать, и никто из шейхов не захотел бы добровольно утратить положение и деньги. Причиной сумасшедших поступков Ламии, направленных против всего и вся, послужило то, что семья долго не поддерживала ее. Это отстранило и ожесточило девушку. Поэтому она решилась на экстремальные средства. Сейчас же она сама видит, как это – не иметь ни гроша за душой, просить милостыню. «Такая ситуация не будет длиться вечно, – радуется она. – Я всегда о себе сама заботилась». Быстрым шагом она проходит по пустым коридорам своей деревенской резиденции. «Из Мадаин-Салех в пустыне перенесли меня к вади, – в бешенстве иронизирует она. – Разница только в том, что отсюда, по крайней мере, я могу выйти». Она садится в своей холодной большой спальне и открывает контакты в мобильном телефоне. Немного удалось ей восстановить, и, кроме того, сколько же у нее было друзей? Настоящих, сердечных? Никого! К сожалению, никого! Неохотно она набирает номер, который досконально знает.