— Почему я должна решать такие трудные и ответственные дела? — спрашиваю я, чувствуя нарастающее раздражение. — Сам знаешь, что это красивое и просто идеальное место, но будем ли мы тут счастливы? — высказала я свои опасения.
Можем ли мы вообще быть еще счастливы? Я уже не верю ему. Этот человек — настоящий двуликий Янус. Я понятия не имею, что таится в его сердце. В одном уверена: в городе я с девочками буду в безопасности, а в случае чего я смогу найти кого-нибудь, кто подаст нам руку помощи.
— Ты всегда обижалась, что я не советуюсь с тобой, когда хочу что-нибудь предпринять, что важные дела проходят мимо тебя, — говорит Ахмед. — Поэтому сейчас повторяю: у тебя есть полное право на принятие решения.
— А ты что думаешь? Хотел бы ты тут жить? Спрашиваю о твоем мнении, чтобы учесть его.
— Я тоже не знаю, что делать, — признался муж, крепко обняв меня.
Мы оба подняли головы и посмотрели на фронтон виллы, от которого пластинами отходили штукатурка и краска. Когда впервые после долгого времени у меня появилась возможность войти внутрь, я все равно не решилась это сделать. Не от страха, но от грусти, сожаления и злости, оттого что Мириам разрушила свою жизнь и так рано ее оборвала. Продала мебель, ковры, склянки-банки, просто все вычистила. Остались голые стены. Сейчас дом утратил свой прежний вид и ничто в нем уже не напоминало о Мириам.
Фактически без внутреннего убранства помещения виллы стали безликими. Мы ходим из угла в угол, поминутно пожимая плечами и качая головой от удивления и неуверенности, которые охватили нас. Наконец серьезно смотрим друг другу в глаза. Без слов, но с обоюдного согласия принимаем решение: пришло время вернуться к цивилизации.
Относительный покой длился недолго, и вскоре вечерние и ночные визиты новых подозрительных приятелей Ахмеда возобновились. Однажды они стали входить к нам уже без стука, через дверь кухни. Даю себе отчет, что соседи, точнее, любопытные соседки, все видят. Жаль только, что мой муж живет в блаженном неведении и ему кажется, что сходки эти остаются тайными.
— Ахмед, ты совсем сошел с ума? — спрашиваю я его, хватая за руку, иначе он, как и всегда, уйдет от ответа.
— Ну, что опять случилось? Почему ты снова ко мне цепляешься?! — ворчит он. — Тебя уже невозможно терпеть!
— Если хочешь во что-то вляпаться, то давай, зеленый свет тебе, но зачем ты впутываешь в это меня и своих собственных детей?! — Я перехожу на шепот, потому что слышу шаги со стороны сада. — Что значат постоянные визиты этих странных типов?
— Только не надо указывать мне, с кем я должен водить дружбу! Я не собираюсь советоваться с тобой, кого можно приглашать в собственный дом, — заявил он и как бы мимоходом ударил меня по щеке. — Какое тебе дело до того, кто ко мне приходит!
— Да, ты прав, — ответила я, не обращая внимания на боль, потому что еще сильнее саднило сердце. — Таскайся с кем хочешь, но мне не нравится эта компания, дай мне отсюда выехать, пока еще есть время.
— Я уже говорил тебе, что твое место при мне и детях, — сказал Ахмед со злой усмешкой. — Выдержав небольшую паузу — видимо, ему в голову пришла новая мысль, — он добавил: — Если хочешь, выезжай, но девочки останутся здесь.
— А кто ими будет заниматься, ведь твоя мать со дня на день тоже выезжает?
— Это уже не твое дело. Если оставишь их, то ты сука, а не мать, и тогда тебя не касается, что с ними будет.
— Надо же, — цежу я сквозь зубы, — чтобы один человек испортил жизнь стольким людям. — Сейчас я готова в лицо высказать ему все то, что столько лет душила в себе. — Какой же ты злой! Только и способен на то, чтобы говорить в мой адрес какие-нибудь мерзости! Или лелеять какую бы то ни было идиотскую мысль, втемяшившуюся в твою пустую башку! Аллах воздаст тебе по заслугам, потому что ты говно и гад.
Последовавший за этим удар был такой силы, что я полетела через всю комнату и остановилась только у противоположной стены, ударившись в нее плечом и головой. Я почувствовала вкус крови на губах и ужасную боль в руке. Ахмед подскочил ко мне и изо всей силы ударил меня ногой в живот, а потом — в плечи. Я схватила его ногу, впившись в нее ногтями, а потом изо всех сил укусила в лодыжку. Если бы не мое безнадежное положение, ситуация казалась бы смешной, как в плохой комедии. Но это была борьба за жизнь, мою и моих дочек. Ахмед отстал от меня и похромал в центр комнаты.
— Ты живодер! — выкрикиваю я, готовясь к очередной атаке. — Ты подлый, лживый ублюдок! — Я с трудом дышу от напряжения и жгучей боли, но все-таки продолжаю говорить: — Годами каждую ночь насиловал свою сестру, которую так пылко любишь, довел ее до тяжелой болезни. Разрушил карьеру Малике, а мать лишил дома. И ты смеешь кого-то обзывать! Ты подонок! Ты такой же, как и те страшные убийцы, ты такой же сумасшедший, как и они, отъе…сь от меня и всей моей семьи.
Ахмед, видя огонь и ненависть, которые охватили меня, пренебрежительно машет рукой и с издевкой на лице удаляется в зал, который он переделал в притон для своих сумасшедших приятелей.
— Самирка, ты дома у мамы? — я шепчу в телефонную трубку, ища утешения у кого-нибудь близкого.
— Да, пакуемся.
— Как, ты тоже? — удивляюсь я. — Я думала, что ты уезжаешь со своим парнем в Канаду лишь на какое-то время. Ведь вы можете там пожениться.
— Ничего не выйдет. Никакого замужества не будет.
В телефонной трубке воцаряется тишина. Знаю, что в таких ситуациях не принято расспрашивать.
— Снова все ухудшилось, — грустно говорит она. — Ничего не поделаешь.
— Что, Самирка, что?..
— Свищ, врачи так ничего и не смогли сделать. Я гнию, дерьмо выливается из меня, и это не только снаружи, каждую ночь начинает перетекать внутрь.
— Но ведь медицинские процедуры не могут нарушить ваши планы, вы так любите друг друга…
— Знаешь ли ты, девушка, что такое свищ?! — кричит она срывающимся голосом. — Имеешь хотя бы элементарное представление?!
— Нет, — отвечаю я коротко. — Что-то вроде операции.
— Wallahi, — вздыхает она, призывая Аллаха. — Я уже сейчас воняю дерьмом, а что будет потом? Какой молодой мужчина захочет связаться с женщиной, которая сохнет и смердит, как клоака. Или ты думаешь, что он сможет до меня дотронуться и поцеловать?
— Но если тебе удалят свищ, тебе ведь станет лучше, правда? — стараюсь ее утешить.
— Да, конечно, — отвечает она с иронией в голосе. — До этого дерьмо было в жопе, а теперь будет в мешочке и кармашке. То есть в тысячу раз лучше… — Она ехидно хихикает. — Но смрад такой же, если не больше. Так что я еду в Штаты, Махмуд уже нашел клинику, которая специализируется на искусственной прямой кишке, а потом присоединюсь к сестрам и маме в Гане. Это, пожалуй, самое восхитительное место на земле. — Она взрывается истерическим смехом и кладет трубку.
Сижу у окна и ударяю себя по лбу молчащей трубкой телефона. Кому еще можно позвонить, кто захочет помочь измученной женщине с двумя маленькими детьми, кто будет с ней разговаривать? Я безнадежно одинока. Смотрю на покинутый дом свекрови на другой стороне узкой улицы, на увядшие листья, кружащиеся в сером от пыли воздухе. Уже чувствуется приближение зимы. Я крепко прижимаю ничего не понимающую Дарью, которая сладко чмокает, прижавшись ротиком к моей груди и прикрыв от удовольствия глазки. Я целую ее маленькую, покрытую нежным пушком головку. Сердце мое сжимается от боли, а глаза наполняются слезами. Марыся, старшая дочечка, тихо входит в комнату и приникает к моим плечам. Какая же она стала спокойная и грустная! Наверняка чувствует, что в нашей семье происходит что-то плохое. Не знает, но и не спрашивает, почему ее друзья, дети тети Мириам, так неожиданно уехали к отцу в Америку. Не понимает, почему любимая бабушка и тетя растворились в тумане. Пару раз спросила только, может ли пойти ее проведать, а когда услышала «нет», то еще больше замкнулась в себе. Не задала типичного детского вопроса «почему?», хотя в этой ситуации он напрашивался сам собой. Но Марыся молчит и только смотрит исподлобья на окружающий ее печальный мир.