Взвывает натужно сирена, и этот кажущийся таким спокойным лабораторный мирок тут же взрывается хаосом яростных воплей под лай механического голоса, раздающегося из громкоговорителя.
«Контаминация! Контаминация!»
Инструкции на то и даются, чтобы воспроизводить их механически, не рассуждая, не задумываясь.
Схватишь, бывало, аварийный транквилайзер из контейнера со стены, и ну им размахивать во все стороны, на резкое движение, вдогонку мелькнувшей тени. Белая ткань халата окрашивается красным — это твои руки посечены осколками разлетающихся от удара в бетон ампул с едкой дрянью. Только такая их и берёт.
А нас нет. Ну, что значит «нет», пару недель в карантине под капельницей с антидотом, и возвращайся спокойно к работе. А вот кому-то везёт меньше — синюшные лохмотья неловко вываливаются из-под простыни, когда мимо тебя провозят каталку с телом бывшего коллеги. Этого достали, несмотря на все ампулы.
Но вот в сторону тяжеленного даже на вид стального бокса, под скрип колёс увозимого в сторону вивария, лучше не смотреть вовсе. Это точно никакой не твой коллега, больше нет. И, скорее всего, уже давно. На месте человека ходило, зевало, почёсывалось и обедало в кафетерии нечто иное. Так вам всем говорили на собраниях.
Не будет некролога, не будет даже формальных похорон, быть может, испытуемого даже оставят в качестве лабораторного экспоната, инвентарный номер такой-то, но скорее всего — просто занесут в журнал да и сожгут втихую в муфельной печи с соблюдением всех требований последующей санобработки.
Потому когда ты случайно замечаешь этот крошечный свищ у виска, на самой линии волос, тебе некогда даже пугаться.
Следите за руками объекта, все это видели? Берите крупно — и сразу экспертам, пусть вычисляют фазу метаморфоза. Доклад мне в ухо, как поступит.
Это сейчас у тебя руки трясутся, а в тот раз ты отреагировала с поразительным хладнокровием. Значит так, кота Онфима отдать маме, соврать, что едешь в Геленджик по путёвке, ключи закинуть Машке, ей всё равно, куда хахалей водить, пусть хотя бы фикус поливать не забывает, снять со сберкнижки остаток денег, напихать в рюкзак сменной одежды — и сразу на Павелецкий. Там у тебя кассирша знакомая на сдаче билетов, за пару мятых синих пятирублёвок нарисует тебе хоть купе, хоть плацкарт. Летом южное направление популярно, ищи-свищи, куда человек подевался, по чужому-то билету.
Может, в море утонул.
Теперь самое время переодеться, тут же, в кабинке привокзального туалета. В походное, с капюшоном, чтобы меньше светиться на транспорте. Что такое длинное, зелёное, пахнет колбасой? Дальняя электричка. Колбасой для тебя, она, впрочем, не пахла, как не особо пахла и поддельным ландышем — рано. Воняла она лабораторными реактивами, которыми ты скоблила себя последние две недели.
Фол последней надежды, попытка играть руками в своей штрафной, как любил говаривать Родиоша, пока ты его не выгнала. За это самое, за алармизм и неверие. Каждый чёртов вечер начинал на кухне нудеть своё — по краю ходим мы, по краю родному. Полгода как расстались — нашли его, выпимши, за матами в институтском спортзале. С напрочь отъеденной головогрудью. Так и не выяснили, к слову, что на этот раз вырвалось.
Вот уж ты его поминала недобрым словом, когда заметила неплотно заклеенный рукав комбинезона. Накаркал, как есть с того света накаркал, дурак.
Уж ты в тот вечер старалась, тёрла, изнутри и снаружи. Думала налысо побриться, да слишком заметно со стороны, возьмут на карандаш в пятом отделе, доказывай потом, что не слонопотам. Шутить на самом деле ни разу не хотелось. Страшно не было, было как-то тягостно. Неужели это всё, неужели вот так. А потом всю ночь во сне перед глазами — картинки с плакатов по гражданской обороне. Товарищ, держи вольер закрытым, плевок очкового удава может попадать на роговицу с семи метров. Там у воображаемых сотрудников всегда такие потешные лица были.