Но зря я радовался. Воспоминания вернулись, став при этом ярче, отчётливее и реалистичнее. Теперь я видел по время приступов те же улицы, по которым ходил в сопровождение, ту же заброшку, где мы искали невесть чего. Только виделось мне в тех воспоминаниях то, чего я не делал.
Особенно ярким было такое — будто иду я с воспитателем вдоль периметра, а она вдруг возьми и достань из ранца болторез, да начни в заборе дыру делать. И сама туда — шасть, я за ней — команда есть команда.
Следовать. За мной.
И главное, за неё имплант разговаривает, машина, а всё одно чувствуешь — нервничает воспитатель. И я нервничаю. Потому что никогда в жизни я не ходил ни в какую самоволку. Да и она тоже. Откуда тогда такие яркие воспоминания?
Каждый раз я просыпался в луже собственных феромонов и каждый раз сызнова начинал злиться. Сколько можно? Уже и в лабиринт не хожу, а всё одна и та же напасть.
Я даже со злости снова начал проходить лабиринты, больше не придуриваясь. Уж лучше слоны, чем через дырку в заборе лазить, нарушая протоколы безопасности. Воспитатель, конечно, это заметила, и снова начала меня привечать, да и харч вернули пуще прежнего, довольно урча пузом, я возвращался после очередного забега к себе в каморку.
Но ничего не вышло. Дождевые леса и горные перевалы не вернулись.
А то воспоминание, напротив, росло и ширилось. Иногда в нём мы бегали по заброшке от патрулей. Иногда — забирались вместе в длинную кишку тоннеля метро, где на меня набрасывалось из темноты нечто несуразное. Но два элемента неизменно сопровождали каждый вариант воспоминания — побег через ограждение и яркие ходовые огни транспортёра в глаза. Мы с воспитателем замираем в этом слепящем потоке, после чего я слышу команду.
Бежать! Бежать!
Как и любые воспоминания, эти были ничуть не более осмысленными. Что это? Почему я это вижу? Но их повторяемость делала их особенными. И со временем я их мог воспроизвести уже и не только в бреду, буквально поминутно пробегая в собственных мыслях этот треклятый лабиринт, в конце которого меня больше не ждал никакой кролик. Пробегал так часто, что когда однажды в виварии среди ночи раздался звук отпираемого магнитного замка, я даже не удивился. Для меня это было всего лишь ещё одним приступом.
Следовать. За мной.
Воспитатель была вся на нервах. Болторез в её руках буквально ходил ходуном, когда она проделывала лаз в ограждении. Впрочем, она кое-как взяла себя в руки и повела меня вперёд, обходя на пути камеры и лидары. Я машинально следовал за ней, ничуть не удивляясь происходящему. Для меня это уже был сотый, тысячный побег, я столько раз проделывал это в собственных воспоминаниях, что реальность становилась скучной обыденностью.
Снова топот ног в ночи. Снова брызги луж в электрических огнях. И да, снова сноп света мне в глаза. И уханье матюгальника. Нам приказывали стоять, где стоим.
Но я знал, что будет дальше. Я помнил команду.
Бежать! Бежать!
Потому в этот раз я не стал её дожидаться.
6. В путь
Каждая перебежка сбивает дыхание, заставляя натужно сопеть сквозь маску респиратора. Она проскальзывает ещё пару метров и буквально падает на следующий плафон, вцепляясь в его скользкую подставку, но в итоге чуть не срываясь. От удара в нагрудную пластину отчаянно тянет кашлять, но в маске лучше так не делать. Она несколько секунд сдавленно икает, обняв плафон. Луч нашлемного фонарика размашисто скачет по стенам уходящего вниз наискось тоннеля, отражается на ржавых подтёках, убегает куда-то вниз, но теряется там в тумане испарений. Никого, только слабый отдалённый гул высоковольтных линий.
Отдышавшись, она повисает на плафоне и вглядывается в расщелину эскалатора. Там темно и что-то со смачным гудронным звуком почавкивает. С таким звуком отдирают подошву от свежего асфальта. Полное ощущение, что провал ведёт куда-то на самое дно ада, но там, если присмотреться, не так глубоко, и медленно, очень медленно шевелится какая-то вязкая масса.
Отрывает от этого завораживающего зрелища короткое шипение в наушнике. Неразборчиво и едва слышно. Она принимается яростно шарить у себя за спиной, доставая коробочку ретранслятора. Тангента со щелчком уходит в корпус, зажигая помаргивающий болезненным жёлтым цветом световой маячок. Размахнувшись, она подбрасывает пластиковую коробочку к изогнутому потолку тоннеля и там она благополучно присасывается к грязному металлу, меняя жёлтый на ровным светом горящий голубой. Вдоль уходящей ввысь на сотню метров трубы уже мигает три таких огонька.