— А, Иван Андреевич! — выговорил Квашнин. — Куда это Васька пропал? Смерть хочется чаю.
— Сейчас прикажу, — отозвался Шваньский.
— Вы что же это вчера отсутствовали? — спросил Квашнин.
— Хворал, — кратко отозвался Шваньский.
— Что же так?
— Да так — нездоровится.
Квашнин присмотрелся к лицу Шваньского и выговорил:
— Да, лицо у вас нехорошее. Лихорадка, должно быть?
Шваньский молчал.
— Напрасно вы с нами вчера не повеселились. Да вы, может, не знаете, что и приключилось-то?
— Знаю, — мыкнул Шваньский.
— Каким образом?
— Люди слышали. Василий рассказал.
— Вы как об этом судите? — спросил Квашнин.
Шваньский поднял глаза на Квашнина, долго глядел ему в лицо странным взглядом и, наконец, выговорил:
— Петр Сергеевич! С вами можно, вы человек близкий. Вы Михаила Андреевича любите. С вами можно. Я, Петр Сергеевич, зарезан!..
Шваньский бросил полотенце, которое держал в руках, и начал стучать себе в грудь.
— Что вы! Что с вами? — изумился Квашнин.
— Такое происходит, такое творится!.. Что со мною вчера было — вы не можете себе представить. Да нет, не стану я говорить.
Шваньский обернулся, поднял полотенце с полу, стал его комкать, затем подошел к столу, начал стучать по нем кулаком и вскрикивать:
— Не стану я говорить! И буду молчать, покудова все не стресется, покудова все кверху ногами не полетит! Буду, как рыба, молчать, хоть околею, да промолчу!
— Да что вы, Иван Андреевич? Ведь ничего не поймешь.
— Воистину ничего не поймешь! — отозвался Шваньский. — Да не стану я говорить… Смотрите, к вечеру все пойдет к черту!
— Да что все-то?
— Все, все. И я, и Михаил Андреевич, и граф Аракчеев, — все к черту полетим.
— Что вы! При чем же тут граф Аракчеев? Вы с ума сошли.
— Воистину, Петр Сергеевич: либо я сам сошел с ума, либо весь Питер сошел с ума. Нет, нет! Лучше вы меня оставьте, а то проврусь…
И Шваньский схватил Квашнина за локти и стал выталкивать его из своей комнаты. Выдвинув его за порог, Шваньский затворил дверь и запер ее на ключ.
Квашнин, очутившись в прихожей, остановился и задумался.
«Стало быть, Иван Андреевич знает больше нашего, — подумал он. — Знает больше того, что знает Михаил Андреевич».
Квашнин медленно прошел снова в спальню. Шумский уже проснулся и, сидя на кровати, настолько задумался, что не заметил, как друг его вошел в горницу.
Когда Квашнин приблизился вплотную, Шумский очнулся, тотчас же оправился и заговорил спокойным голосом:
— Голова трещит от вина. Надо бы чаю поскорее. А какова погода? Что на дворе?
— Не знаю, — отозвался Квашнин, поняв по глазам Шуйского, что он принимает на себя личину спокойствия, а сам еще тревожнее, чем был вечером.
Пройдясь несколько раз по комнате мимо сидящего на кровати Шумского, Квашнин остановился перед ним и выговорил:
— Вот что, Михаил Андреевич: так оставлять нельзя. Это уже действительно совсем черт знает что. Ведь эдакого скандала или эдакой бессмыслицы никогда в Петербурге не бывало да и не будет. Надобно разыскать фон Энзе и порешить дело. Я тебя отговаривал, а теперь сам скажу: драться вам, — так драться! Или распутать дело иначе. А это же все бессмыслица: и ты жених, и он жених! Ведь тут сам черт ничего не поймет. Ведь не спьяна же он похвастал.
— Нет! Это верно! — глухо, но твердо произнес Шумский. — Барон дал мне свое согласие, а не ее… Ева любит его… Ну! Ну, и тайно дала ему свое согласие. Может быть, она бежит и они обвенчаются.
— Разве она не давала тебе своего согласия?
— Дала! Она руку протянула… Я целовал. Ах, я, право, ничего… ничего я не понимаю. Я только чую, что творится нечто особенное… Будто гроза идет… Шваньский и тот стал какие-то загадки загадывать.
— Да, Иван Андреевич чуден… — начал было Квашнин, но запнулся, боясь еще более встревожить приятеля.
В эту минуту Шумский услыхал голоса в соседней комнате и вспомнил, или скорее, догадался, что это были заночевавшие гости. Он сделал нетерпеливое движение.
— Ах, Петя, избавь меня от них, — выговорил он досадливо. — Спровадь как-нибудь, скажи, что я хвораю, что ли.
— Тут и Ханенко, — заметил Квашнин.
— Ну, его, конечно, проведи сюда, а тех, пожалуйста, спровадь.
Через час в квартире было уже прибрано. Шумский и его два приятеля умылись, прибрались и сидели за чаем. Разговор не клеился. Шумский был тревожен и озабочен. Квашнин, отчасти, даже печален, а Ханенко все еще оставался под влиянием ночной попойки. Обыкновенное добродушие исчезло с его лица. Оно как-то распухло, глаза были красные, смотрели глупо, он часто похрапывал и кашлял, как если б у него болело горло. Он уже несколько раз повторил, что «эдакой мерзости, т. е. пьянства, на свете нет другой».