— Что вы? — удивился Квашнин. — Больны вы, что ли?
— Хуже, Петр Сергеевич!
— Да пустите, полноте блажить! Говорят вам — дело есть.
— Ах, ты, Господи! — заворчал Шваньский и отпер дверь.
Квашнин вошел и, присмотревшись к Шваньскому, удивился. Лицо его было совершенно другое, как бы после трудной болезни или от какого-либо важного происшествия.
Шваньский тотчас же отвернулся от Квашнина к окошку и произнес в раму:
— Ну, что вам нужно-с? Говорите.
— А нужно, Иван Андреевич, чтобы вы объяснились. То, что вас перековеркало, и мне известно. Полагаю я, что это все то же. Объяснитесь. А не хотите, я вам сам скажу.
— Нет уж, Петр Сергеевич, — отозвался Шваньский, не оборачиваясь от окна и говоря как бы на улицу. — Нет уж — зачем? Я говорить не стану, ничего не стану говорить. Хотите объясниться, сами говорите.
— Ну, так я вам скажу. Вы встревожились теми сплетнями, что по городу пошли насчет Михаила Андреевича?
Шваньский молчал.
— Так ли, Иван Андреевич?
— Все пошло прахом!. — заговорил Шваньский, постукивая пальцами по стеклу. — Все кверху ногами пошло! Я его все-таки люблю. Я бы теперь в одном драном сюртучке да в портках в кабаке бы сидел пьяный, а вот я барином живу по его милости!
И Шваньский вдруг обернулся, как если бы ему сказали что-либо и, к тому же, противоречили ему.
— Не верите-с? — выговорил он, наступая на Квашнина. — А я вам верно говорю: я бы теперь был пропойца! Какое бы я себе место нашел? Меня из полка-то выгнали, чуть в солдаты не разжаловали. А вот на мне чин, я дворянин, да и деньги у меня есть, и живу я в свое удовольствие. Я — Иван Андреевич! А не будь его, я бы был Ванька-пропойца! Я вам говорю — я бы мертвую пил, я бы, видя всю несправедливость судьбы к себе, спился бы и воровать бы стал, грабить бы я стал по петербургским улицам!
Шваньский снова наступил еще ближе и крикнул еще громче:
— Говорят вам толком — грабить бы стал! Не смирился бы, глядючи, как другие люди живут… головорезом бы стал, в каторгу бы пошел, в кандалах бы ходил… Я бы…
Шваньский задохнулся.
— Я бы… я бы… все! Понимаете вы?..
Шваньский разинул рот, и вдруг скулы его задрожали, и слезы полились по сморщившемуся лицу.
— Я… я… я… — начал он, но не мог выговорить ни слова и отошел.
Он сел на самый кончик дивана, скорчившись и утирая глаза кулаками, точь-в-точь, как ребенок, нашаливший, но не наказанный, а сам раскаявшийся в своей шалости.
Вместе с тем, Шваньский плакал хрипливо, жалобно, как плачут пожилые бабы.
Квашнин сел на ближайший стул, дал Шваньскому успокоиться и, когда тот глубоко вздохнул, он заговорил:
— Вот я и хотел с вами объясниться. Я то же слышал, что и вы. По столице пробежала молва, что Михаил Андреевич не сын графа?
Шваньский снова вздохнул, перешел горницу и, взяв носовой платок из комода, вытер себе глаза и лицо. Затем он снова вернулся и сел на тот же диван, только несколько спокойнее.
— Что же вы молчите? Так ведь я сказываю? Вас это встревожило?
Шваньский затряс головой.
— Не стану я ни о чем этом разговаривать. Не хочу я об этом разговаривать! — громче, каким-то капризным голосом выкрикнул он, — я о всяких гадостях не хочу разговаривать! Неправда это! А если это правда — все пошло к черту! И он улетит, и я улечу. Он себя со зла пристрелит, а я…
И Шваньский крикнул во все горло:
— Прямо в кабак пойду! Я так, Петр Сергеевич, пить буду! так буду пить, что отвечаю вам моим честным словом, в одну неделю с вина подохну! Кабы я был крепок, а то — вишь я какой! Худой, в чем только душа держится! Болезненный! Я в одну неделю непременно подохну.
— Да вы погодите, успокойтесь. Я вам хочу сказать, что все это одна еще болтовня. Ведь это все вздор. Не из чего и тревожиться. Вы откуда узнали? кто вам сказал?
— Мне сказал этот поганый уланишка и сказала треклятая Пашка.
— И вы им верите?
— Не стал бы я им верить, Петр Сергеевич, да есть некий человек, который вот уже более суток глаз не подымает, носом в угол упершись сидит. Кабы этот человек смотрел прямо — ничего бы я не боялся.
— Кто это?
Шваньский махнул рукой, помолчал и прибавил:
— Больше ни слова не скажу. Говорят вам толком, — вскрикнул он хрипливо, — не хочу я об этих гадостях рассуждать. Буду ждать — что будет, то и будет. Как хватит его и меня вслед за ним, так и полетим. Он там куда знает, а я — вот сюда — около Мойки на углу, два кабака. — Так и буду из одного в другой перебегать, с первого же дня ведро выпью. Да. Я вам говорю — выпью! — вскрикнул Шваньский, хотя Квашнин молчал и даже не глядел на него.