— Я вам повторяю, Иван Андреевич, что все это выдумки, все это разъяснится — я в этом уверен, потому что…
Но в эту минуту вбежал Васька и прервал Квашнина.
— Проснулись! Вас просят, — выговорил он.
И когда Квашнин переступил порог горницы, Копчик прибавил тихо:
— Должно, хворают: лежат, очень белы лицом и глаза такие… Должно, хворость какая начинается.
— Господи Иисусе! Как же ты можешь, разбойник, таить это от меня! — отчаянно воскликнул голос за спиной офицера. Он обернулся и увидел мамку Авдотью, бледную и перепуганную.
— Родной мой, — заговорила женщина тревожно. — Попросите его меня допустить к себе. Если он хворает, я его выхожу. Не впервой… Будьте милостивы…
Квашнин глядел на Авдотью молча и не сморгнув, но не слыхал ее слов.
«Вот кто знает все! — думалось ему. — Если есть что знать — она знает».
LIII
Войдя к Шумскому в спальню, Квашнин нашел друга на постели, лежащего на спине с подсунутыми под голову руками. Лицо его было бледно, глаза сверкали необычным блеском, но в выражении их не было гнева, а ясно и ярко сказывалось как бы невероятно-мучительное физическое страдание.
— Нездоровится? — произнес Квашнин, становясь перед ним, но смущенно опуская глаза.
Шумский глянул на друга пристальнее и выговорил глухо:
— Смерть! Нет, хуже смерти… Умирать, наверное, легче… Вот когда я узнал, что такое — адская мука… Когда Еву потерял, думал, хуже не будет… А теперь… вот…
Шумский не договорил и глубоко вздохнул.
— В чем дело? что случилось? Ведь ты говоришь, что не стрелял по нем… — спросил Квашнин.
— Как мальчишка дался… Отняли пистолет.
— И слава Богу! Мог убить.
— Он меня убил… Не я его… Одним словом убил, простым словом. Да, простое слово. Подкидыш!
— Что?! — воскликнул Квашнин. — Он тебе это сказал!
— Ты это знал…
Квашнин молчал.
— Ты это знал… Ты не удивился теперь… Вы все… Весь Петербург… Все знали! Зачем же никто мне не сказал это…
Шумский смолк и глядел перед собой в стену лихорадочно засверкавшими глазами.
— Не будь фон Энзе — я бы и теперь не знал… Все воображал бы себя…
— Михаил Андреевич, разве этот немец присутствовал при твоем рождении, разве…
— Однако я — Андреевич… А граф — Алексей Андреевич.
— Это клеветническая выдумка… Такие вещи нельзя говорить. Все можно сказать. Надо доказать. Фон Энзе лжет…
— Нет, не лжет! — оживился Шумский. — Не таковский. Скажи фон Энзе, что я убийца, и я поверил бы. И стал бы вспоминать, когда убил.
— Надо доказать. Эдак и про меня и про всякого можно то же выдумать. Где доказательства? У кого они?
— Здесь. У меня!..
Шумский тихо принял одну руку из-под головы и показал себе на сердце.
— Здесь доказательство, что это правда… Подкидыш. Чужой… Да…
Квашнин опустил голову, голос Шумского тихий, томительный, за душу хватающий, потряс все его существо. Квашнин боялся, что слезы явятся у него в глазах, и он отвернулся.
— Я не верю, — проговорил он чуть слышно, но звук его голоса выдавал неправду.
— Я знаю… Да. Подкидыш! Недаром я с колыбели презирал эту пьяную бабу и ненавидел этого дуболома. Боже! Что царь нашел в нем? Что Россия видит в нем? Я вижу зверя и дурака. Да. Зверь и дурак! Свирепо жесток, и глуп…
Шумский приподнялся, сел на кровати и взял себя за голову.
— Бедная башка!.. Вот ударили-то… Крепка была, а надтреснула…
Он помолчал и, вздохнув глубоко, заговорил медленно, но более твердым голосом:
— Ты, думаешь, друг, Петр Сергеевич, что я скорблю о том, что не побочный сын вельможи-зверя и пьяной канальи. Нет, видит Бог, я рад даже, что Аракчеев мне чужой человек и она чужая… Я это всегда чувствовал и теперь рад, что узнал наверное… Но я… Я теряю Еву… Она не может идти замуж за… За кого? Я и сам не знаю. Кто я — кто это скажет… Мальчишка с деревни, сынишка крестьянина, а то… А то и лакея… Да, сынишка даже не простого мужика крестьянина, а дворового хама… Вот как Васька…
Шумский вытянул руки и стал смотреть на них, потом грустно улыбнулся.
— Вот… Да… Хамово отродье… Кровь дворянская?.. Нет, хамская, холуйская, лакейская. Я Ваське Копчику говорил еще вчера об этом… А оно и во мне… Да это не… невесело. Ева одно — а я другое. Говорят ученые — в заморских краях все равны, все одинаковы, по образу Божию… Да я то в это не верил! Глубоко, сердцем моим не верил. И вот оно — наказанье! Тяжело, друг Петя.
— Почему же ты знаешь… — заговорил Квашнин. — Может быть, ты хотя и не Аракчеева сын, но все-таки нашего… — Квашнин запнулся и прибавил быстро, — дворянского происхождения.