— Очень? — расхохотался вдруг Шумский.
— Да-с.
— Просил?
— Да-с…
— Ах, мерзавцы!.. Чем торгуют… А?.. Сколько же ты заплатил?
— Сто рублей-с.
По голосу Шваньского можно было догадаться, что он лжет. Как ни хитер и ни подл был он, но голос его лгать не умел.
— Ну, Бог с тобой… Рублей 75 нажил…
— Ей Богу-с… Михаил Андреевич… Помилуйте.
— Не помилую. Но и не жалею. А вот что ты мне скажи: если это ядовито?.. А?
— Он мне божился… Только приятный сон-с.
— Божился? Вот доказательство хорошее нашел дурак. Да ты-то разве сейчас не побожился, что сто рублей отдал. Вот что, друг, Иван Андреевич, я еще слава Богу с ума не сходил, чтобы не опробовавши эту дрянь — дать выпить женщине, которую обожаю… Стало быть, найди мне, на ком испробовать.
— Мудрено-с. На ком же?
— Да ты скажи, крепко веришь ты, что это средство безопасное и хорошее, только крепкий да еще приятный сон дает. Веришь ты сам-то?!.
— Верю-с. Вестимо… Совершенно-с.
— Всем сердцем и всем разумением?..
— Точно так-с.
— Ну так и выпей ложечку…
— Тоись это как же-с?..
И Шваньский разинул рот.
— В чае или в кофее. В чем тебе приятнее.
— Я тоись не об этом… А как же, помилуйте, я вдруг пить буду… Зачем же-с?
— Ради пробы, друг сердечный.
— Что вы, Михаил Андреевич, шутите?!.. Ну, а на грех, если…
— А-а? — проорал Шумский на весь дом. — На грех, если подохну, мол! Да! То-то, голубчик. Так снадобье-то для баронессы — ничего. Только приятный сон даст. А ты подохнуть можешь…
Шваньский, кисло улыбаясь, развел руками.
— Ну, убирайся. Я и без тебя найду, на ком испробовать.
Шваньский вышел, бережно затворил за собой дверь и, двигаясь в другой комнате ощупью в темноте, покачал головой и пробормотал:
— Сам на себе испробовал бы. Чего вернее? А то вишь я разыщи, я привези, да я же и пей всякую пакость.
— Какую пакость пить? — раздался голос в противоположных дверях.
Это был Копчик.
— Ах, это ты, Василий, — встрепенулся Шваньский. — Я так, про себя. Ты откуда?..
— Ездил по приказу, — резко отозвался Копчик.
— К кому?
— Вам-то что же… Дело поручено было.
И Копчик, пройдя мимо Шваньского, вошел к барину.
— Ну? — встретил его Шумский.
— Не могут быть. Хворают. Просят, если нужно, вас самих пожаловать.
— Что у него?..
— Грудь заложило, сказывали, — усмехнулся Васька. — А люди говорят, что у них одна ихняя барыня была днем и они очень шибко повздорили. Она в Петра Сергеевича шандалом пустила и ушибла их в лицо. Может, оттого и не едут.
— О-го… Рожу разбила.
— Да-с. На лбу синяк малость видать. Шишка.
— И здоровая?!.
— Средственная-с.
Шумский усмехнулся и, бросив трубку, снял халат и начал одеваться. Через несколько минут он был уже на улице и, взяв первого попавшегося навстречу извозчика, приказал ехать в Галерную.
XIV
Квашнин жил в небольшом домике в самом конце Галерной. Напрасно приятели убеждали его переехать ближе к Невскому или к казармам полка. Квашнин уверял, что ему жаль бросить квартиру ради очень порядочного садика, в котором он постоянно копался, ухаживая за цветами.
В действительности причины были совершенно другие, известные лишь немногим и хорошо известные Шумскому.
Преображенец Петр Сергеевич Квашнин был добрый, скромный, на вид простоватый, но очень неглупый малый, золотой человек, как товарищ, исполнительный и примерный офицер, любимец начальства, товарищей и солдат.
У Квашнина не было на свете ни единого врага, да и быть не могло при его мягкости во всем, как в слове и в движеньи, так и в поведении, в обращении со всеми.
Он был высокий, стройный и красивый блондин, на вид лет 25-ти, но, собственно, уже лет на десять старше Шуйского.
В личности Квашнина было два совершенно разных человека. Один был порядливый и усердный служака, первый на ученьи, смотрах и парадах, отличный фронтовик и хороший стрелок. Кроме того, он был «ученый» офицер, знавший как «Отче наш», такие книжки, как «Ротное ученье», писавший сам уже несколько лет маленькое сочинение под названьем «Значенье каре в бою, со времен Карла XII и до нашего времени». К этому сочинению товарищи его относились, однако, очень жестокосердно. Однажды на заглавном листе чисто переписанной рукописи Квашнин нашел заглавие зачеркнутым и надпись: «Злоключенья квашнинского каре от праотца Адама и до будущего пришествия Мессии».