— Удивительное сходство! — произнес, наконец, Шумский вслух. — Чудно! Знаешь ли ты, Марфуша, ты вот девочка так себе. Ничего. Не урод. А похожа ты на первую в столице раскрасавицу… Только вот… То же, да не то! Ну, садись же?
Марфуша, смущаясь немного, села к столу, где стоял самовар. Шумский налил ей чаю, а затем сливок из молочника. Наливая, он думал: «Черт его знает, что я делаю… Ну вдруг тут же у меня в спальне подохнет. Какая возня будет». Однако, подвинув чашку к девушке, он произнес весело:
— Пей скорее. Еще налью…
Марфуша принялась за чай… Шумский глядел на нее во все глаза, ожидая, что вкус чая ее остановит. Но девушка, вылив на блюдце, пила вприкуску с видимым удовольствием, и пощелкивая сахаром.
— Сливки-то хороши ли? — вымолвил Шумский совершенно серьезно.
— Ничего-с.
— Не испортились… Мне показалось, что они малость попахивают… Точно будто сапогами смазными. А? Что?
— Ничего-с.
— Хороши?!.
— Хороши…
— Дайка-сь мне понюхать.
Шумский взял чашку девушки и поднес ее к носу. Чай ничем не пахнул… Он держал чашку и колебался.
«Хлебнуть малость, чтобы знать вкус или нет… — думалось ему. — От одного глотка ничего не приключится».
— Твои мысли хочу я знать! — выговорил он и тотчас хлебнул крошечный глоток.
Вкуса никакого не было. Он хлебнул еще глоток, подержал чай во рту и тоже проглотил.
«Как есть, ничего! Будто малость воды мыльной подлили в сливки», — подумал он и воскликнул вслух:
— Нет, каковы мерзавцы!!
— Кто-с? — удивилась Марфуша.
— Ах, мерзавцы-каторжники! — качал Шумский головой. — Что придумали. Каковы! Что стряпают и людям продают.
Девушка с удивлением глядела на барина. Она поняла по-своему его восклицание.
— Они, право же, не кислы, — возразила она.
Через минуту, однако, Шумский снова наливал чай в чашку девушки и опорожнил затем туда же весь молочник до капли.
— Спасибо, — вымолвила Марфуша. — А себе-то вы… Без сливок, стало быть, кушаете?
— Нет, я люблю тоже со сливками! Только не с эдакими! — звонко рассмеялся Шумский на всю горницу.
— Не с эдакими? — повторила Марфуша.
— Нет, не с эдакими! — повторил и Шумский, смеясь снова чуть не до слез.
Марфуша принялась за чай. Шумский вдруг замолк сразу, лицо его сделалось серьезно, он наклонил немного голову и стал, искоса глядя на пол, будто прислушиваться к чему-то. В действительности он прислушивался не слухом, а внутренним осязанием к тому, что почувствовал вдруг в желудке и во всем теле. В нем разлилась легкая теплота, как от стакана хорошего крепкого коньяку или рому… Теплота эта, ясно ощущаемая, казалось, волной разливалась по телу, по спине и, в особенности, по рукам и ногам.
«Чудно! Ведь это от бурды! — подумал он. — Это она… Стало быть, действует. Даже малость, и та действует… А ну, как и я с ней вместе свалюсь»!
И, рассмеявшись, Шумский прибавил вслух:
— Марфуша, ты не чуешь, как от этого чаю тепленько делается во всем теле?!.
— Да-с, — кротко, едва слышно, отозвалась девушка.
— Чувствуешь?..
— Да-с…
— Да что? Что?
— Ничего-с…
— Тьфу, Господи! — воскликнул он. — Согрело тебя. По телу пошло теплым, жар эдакий, как от вина.
— Да-с, — тихо отозвалась Марфуша.
— Сильно… захватывает.
— Да-с… — как бы через силу выговорила девушка.
— Томит…
Девушка допила чай с блюдца, потянулась было за чашкой, чтобы по обычаю поставить ее верх дном на блюдце, но рука, не тронув чашки, соскользнула со стола на колени.
Она собралась что-то сказать, вероятно поблагодарить барина, но только разинула рот и не произнесла ни слова…
— Ты, глупая, не понимаешь. Мой чай заморский, удивительный, какого ты никогда не пила. Вот я тебя и допрашиваю… Хорошо тебе от него? Тепло?!.
— Тепло… — произнесла девушка лениво, через силу, и откачнулась на спинку кресла. — Позвольте… Я пойду…
— Обожди. Куда спешишь! — отозвался Шумский еще ничего не замечая, но затем он тотчас же, пристально приглядевшись к девушке, все сообразил.
Голос ее совсем спал, взгляд глаз был тоже другой… мутный, потухающий…
— Иди! Ступай! — вдруг произнес он, нагибаясь и внимательно разглядывая ее лицо, заметно побледневшее, или, вернее, вдруг поблёкшее…
— Иди же… Чего сидишь. Уходи. Пора! — произнес Шумский, возвышая голос и как бы приказывая.
Марфуша качнулась в одну сторону, потом в другую и шепнула тихо, как бы себе самой:
— Ноги…
— Что, ноги?..
Марфуша молчала, потом вдруг сразу как-то вся осунулась, голова ее склонилась на грудь, и она, качнувшись в бок, свисла через ручку кресла.