— Вот жисть-то пёсья. Почему есть на свете мы — холопы крепостные. И лучше бы нам совсем не родиться на свет, или бы родиться зверями, лошадьми да коровами.
Наконец, у подъезда раздался стук дрожек, барин подъехал… Лакей бросился отворять двери…
— Что девчонка? Жива? — спросил Шумский, войдя в прихожую и сбрасывая шинель на руки лакея.
— Жива. Ей лучше.
— Спит все-таки?
— Спит, но вздыхает хорошо… А у нас, Михаил Андреич, беда стряслась. Я не виноват. И не знаю как. Сидел по вашему приказанию около швеи, не отлучаясь… А покуда вся беда и приключилась…
— Обокрали?
— Ох, много хуже… Беда страшнеющая…
— Говори что, дьявол! — рассердился Шумский.
— Пашута убежала, — дрогнувшим голосом выговорил Копчик.
— Пашута!! — вскрикнул Шумский и, схватив себя за голову рукой, замер на месте.
— И не знаю-с… Не понятно… Ножик добыла…
— Пашута! — повторил Шумский тихо, не слушая лакея. — Все пропало! Все…
Копчик бормотал что-то уже совсем бессвязное и дрожал всеми членами, ожидая сейчас взрыва гнева и расправы…
— Когда? Как? — выговорил Шумский таким упавшим голосом, который поразил Копчика, несмотря на его собственное смущение.
— В ночь… Иван Андреевич… дали ей ножик. Я не давал. А больше некому… Извольте спросить Ивана Андреевича. Я не знаю-с.
— Убежала! — выговорил Шумский растерянно и как бы сам себе. — Все прахом… Все расскажет… Все пропало. Всему конец! Что же это?
И не тронув лакея пальцем, Шумский двинулся в гостиную… Затем он остановился среди горницы и обернулся снова к лакею…
— Если ты это… Если твоя работа, я тебя застрелю… — глухо выговорил он. — Бить не буду. Мало! Застрелю! Завтра же… Или сейчас. Зови Шваньского, — прибавил Шумский, но тотчас же сам крикнул на всю квартиру:
— Шваньский!
Но его наперсник уже давно стоял в дверях и слышал весь разговор барина с лакеем.
— Действительно, Михаил Андреевич, я виноват, дал ей ножик ввечеру, — заговорил Шваньский, робко выступя… — Но я так полагаю…
— Ты нож дал? Зачем? А?!
— Я-с. Она просила, чтобы хлеб резать… Но я…
— А ты где был… Ты не слыхал, как она дверь ломала, — обернулся Шумский к лакею.
— Я сидел около швеи. Вы приказали ни на шаг…
— Ах, вы мерзавцы! Губители вы! — воскликнул Шумский. — Ведь вы меня зарезали.
И молодой человек вдруг опустился на первый попавшийся стул.
— Что же это? — тихо заговорил он снова как бы сам с собой. — За что же это судьба меня… Фу! Дай воды.
Копчик бросился в буфет за водой. Шваньский подступил ближе.
— Чего же это вы так расстраиваете себя. Плевать нам на Пашутку. Пускай бегает. Что же нам…
— Дурак. Ведь она прямо к барону побежала и все, все расскажет… Все…
— Ничего не расскажет! Было ей времени много для рассказов, а молчала же… Боялась. Ну, и теперь не посмеет пикнуть… Она и не туда убежала, не к баронессе… Вы себя зря расстраиваете!..
И Шваньский начал красноречиво, толково и дельно доказывать, что Пашута не могла, по его мнению, бежать среди ночи в дом барона для того, чтобы завтра быть взятой ими вновь через полицию. Если она бежала, то ради боязни отправки в Грузино. И будет она скрываться в Петербурге, сколько возможно долее, если не скроется тотчас совсем, уйдя на край света… в Новороссию… на Волгу… в Брянские или Муромские леса… к раскольникам в скиты…
— А что не к баронессе она убежала, — прибавил Шваньский, — за это я голову вам свою прозакладываю…
— Выискал сокровище в заклад! — спокойнее и уже полушутя произнес Шумский, так как уверения Шваньского убедили его в неосновательности опасений.
— Ну… А ты гусь, — вымолвил Шумский при виде вернувшегося со стаканом воды Копчика… — Марш в сарай, в конюшню что ль, в подвал… Запри его, Иван Андреич, где-нибудь. С ним расправа впереди, если он сестру выпустил по уговору, я его застрелю, как собаку. Запри его, покуда дело не разъяснилось совсем. Спать пора!..
Шумский поднялся и двинулся, но Шваньский одним словом остановил его снова, напомнив про швею, лежавшую в спальне на диване.
— Так что ж мне, дежурить около нее, что ли, как больничному лекарю. Где коновал твой?
— Все еще с ней-с… там… у вас.
— Так тащите ее сейчас вместе в гардеробную. Я устал, как собака гончая… Спать хочу. А наутро, смотри, как только она проснется, так и меня разбуди. Проморгаешь, я тебя… ей-Богу, изувечу… Вы мои мучители! Вы меня до смертоубийства доведете!
XXXI
Наутро, однако, никто не приходил будить Шуйского. Когда он проснулся сам и взглянул на часы, было около полудня. Он готов был рассердиться, но тотчас же сообразил, что его ослушаться не посмели бы и, следовательно, девушка еще не просыпалась.