— Дрянь дело, — смутился Шумский. — Больше двенадцати часов спит.
Его смутило не столько то, что могло случиться со швейкой, сколько мысль, что может произойти от этого питья в ином случае. На его зычный крик тотчас появился в спальне Шваньский.
— Ну! — вымолвил офицер.
— Что прикажете?
— Да, дубина эдакая, что я могу приказать? Понятно, о чем спрашиваю. Что она?
— Не просыпалась. Шевелилась, а проснуться, не проснулась. Я не смел трогать, а полагаю, что если потормошить, проснется. Извольте посмотреть сами.
Шумский быстро поднялся, надел халат и вышел в гардеробную. Девушка лежала на боку, лицом к стене, и спокойно, ровно дышала.
— Буди, — вымолвил он, обращаясь к Шваньскому.
Шваньский начал тормошить девушку за руку и кликать. Она несколько раз глубоко вздохнула и, наконец, открыла глаза.
— Вставать пора, заспалась. Знаешь ли, который час? — говорил Шваньский. — Нешто эдак работают.
Девушка бессмысленно смотрела в лицо Шваньскому, как бы спросонья, потом, ничего не говоря, приподнялась, села, но тотчас же взялась за голову.
— Чего? Аль голова болит? — спросил Шваньский.
— Болит, — тихо произнесла Марфуша.
— Сильно? Стучит, что ли?
— Тяжела, — отозвалась девушка.
— Ну, ничего, пройдет. Вставай, да выйди прогуляться по двору. Больно уж заспалась. Вставай, что ли. Ведь уж двенадцать часов. Обедать людям пора, а ты спишь.
— Двенадцать! — воскликнула, оживясь, Марфуша. — О Господи!
И это простое обстоятельство, по-видимому, всего сильнее подействовало на девушку, которая, быть может, в первый раз в жизни проснулась в такой час. Она поднялась на ноги, хотела шагнуть, но покачнулась. Шваньский поддержал ее. Шумский приблизился тоже и выговорил:
— Аль на ногах не стоишь?
Марфуша взглянула на молодого человека, которого сначала не заметила, и тотчас же смутилась.
— Говори, — вымолвил Шваньский. — Ноги, что ли, слабы?
— Да. Чудно. Отлежала, что ли. Совсем, как чужие!..
— Ну, это пройдет.
— Чудно. Никогда эдакого со мной не бывало.
— Выйди во двор, живо все пройдет. На вот, надевай.
Шваньский живо надел на Марфушу лежавший поблизости салопчик ее, накинул ей платок на голову и повел к входной двери. Девушка шла неровной походкой, слегка как бы пошатываясь. Шваньский бережно свел ее по лесенке и, выведя на воздух, продолжал поддерживать. Но через минуту Марфуша уже твердо и свободно стояла на ногах и с наслаждением вдыхала свежий воздух.
— Что? — спросил Шваньский.
— Ничего. Эдак лучше. Угорела я у вас.
— Вот! Вот! Именно и есть! — воскликнул Шваньский. — Все угорели, а ты пуще всех.
— Ничего, пройдет, — отозвалась Марфуша. — Я раз не так-то угорела, сутки без памяти была. А это что! Вот уж теперь совсем хорошо.
И Марфуша вдруг задумалась. На два или на три вопроса, предложенных Шваньским, она не отвечала ни слова и, наконец, он тронул ее за руку.
— О чем задумалась-то?
— Да так. Не знаю. Так. Чудно. Ничего что-то не помню.
— Чего не помнишь?
— Да ничего не помню. Помню, после шитья пила чай у барина; про сливки он все говорил… А как я пришла и легла, ну вот ничего не помню, точно как отшибло память.
— Ну, это пустое, не стоит и вспоминать. Угорела и шабаш. Тошнит, что ли?
— Нету.
— Голова-то болит?
— Ничего.
— А ноги? Стоят твердо? Ходить можешь?
— Могу.
— Ну, вот и погуляй по двору, а потом приходи в дом.
Шваньский довольный, почти сияющий, вернулся в квартиру и нашел Шумского внимательно осматривающим чуланную дверь и замок.
— Не понимаю, — сказал он при виде Шваньского, — совсем не понимаю. Эдакий замчище отодрать ножом совсем невозможно. Тут дело нечисто. Говори правду, кроме ножа, ты ей ничего не давал?
— Ей-Богу, ничего-с. Что же мне лгать. Да что же я за дурак такой. Я и столового ножа-то не хотел давать.
— Черт ее знает! Проклятая девка, — злобно произнес Шумский. — Что теперь будет, и ума не приложу. А Авдотья не идет. Не могли же ее заарестовать там. Ей первое дело уходить, если Пашутка опять явилась к барону.
— А я, Михаил Андреич, все-таки свое вам докладываю, не пойдет она туда. Просто убежала, и в городе где скрываться будет и мешать вам не станет.
Шумский не ответил ничего и прошел к себе. Шваньский молча последовал за ним и, очевидно, собирался начать разговор о чем-то особенном, так как он улыбался своей обезьяньей улыбкой, «во всю рожу», по выражению Шумского.