— Михаил Андреич, позвольте вам доложить, — начал Шваньский, — о таковом моем намерении, которое вас может очень удивить. Но вы меня не осудите, дело благое, хорошее.
— Ну, какое такое дело?
— А насчет именно вот этой девицы-швеи. Насчет этого, как вы изволили ее обозвать, создания.
— Ну, — нетерпеливо отозвался Шумский.
— Вот я и хочу вам доложить, что Марфуша эта девушка тихая, кроткая, доброты бесконечной, характера совсем овечьего, — тонким и ласковым голосом начал Шваньский.
— Глупа, как пень, остолоп с головы до пят, — тем же голосом продолжал Шумский, как бы подделываясь. — Ну дальше-то что же? — прибавил он.
— Вот я все, Михаил Андреич, обсудив, и решился на благое дело.
— Жениться, что ли на ней? — усмехнулся Шумский.
— А хоть бы и так.
Шумский громко расхохотался и, наконец, вымолвил:
— Ах, ты дура, дура! Право, дура!
— Почему же-с?
— Почему? Ну, это, брат, в три дня не расскажешь. Во всяком случае…
И Шумский, глядевший в это время в окно на улицу, вскрикнул так, как если бы его ударили ножом. Шваньский вздрогнул от этого крика и остолбенел.
— Авдотья! Авдотья! — прокричал Шумский, бросившись к окну.
Действительно, к крыльцу дома подъехала на извозчике его мамка.
— Ну, вот! Где Пашута? — грозно обернулся Шумский, подставляя кулак к самому лицу своего Лепорелло. — Где Пашута? В городе?! скотина эдакая? Иди, беги, тащи ее сюда. Она, черт, целый час расплачиваться будет с извозчиком. Тащи!
Но последнее слово Шумский уже крикнул вдогонку, так как Шваньский рысью пустился к парадной двери. Шумский стоял в халате в дверях гостиной и, понурив голову, тихо шептал себе под нос:
— Все пропало! Прибежала Пашута, все рассказала, а эту прогнали…
Но в то же мгновенье Шваньский опрометью вбежал из передней в гостиную и воскликнул:
— А вот нет же. Не было ее там. Не приходила туда. Авдотья к вам сама явилась.
Шумский встрепенулся.
— Она не приходила! Не была! — кричал Шваньский, чуть не прыгая от радости. — А коли за всю ночь не пришла и до сих пор ее не было, то и не будет, по-моему. Побежала просто куда в город, а не к барону.
При виде Авдотьи, тихо шагающей из передней, Шумский вскрикнул:
— Да иди же! Иди! Что у тебя ноги-то отнялись, что ли?
И он тотчас же закидал женщину вопросами. Она об Пашуте ничего не знала и только широко раскрывала глаза.
— Да нешто она у вас ушла? — выговорила, наконец, Авдотья. — Каким же это способом? Как же это вы не доглядели?
— Ну, ладно, — махнул рукой Шумский. — Ты тут будешь еще других учить. Иди, рассказывай.
И приведя Авдотью к себе в спальню, Шумский начал подробно расспрашивать мамку обо всем, что есть нового. Вести были самые лучшие. Баронесса очень жалела свою любимицу, но вполне верила во все и ожидала возвращения Пашуты через два или три дня. Авдотью она согласилась оставить тотчас же, обращалась к ней ласково и, вообще, ничего не подозревала.
— Ну, слава Богу! — несколько раз повторил Шумский и, произнеся эти слова в десятый раз, прибавил:
— Тьфу, прости Господи! И я тоже, как Шваньский, за всякую гадость славословлю Творца Небесного.
И Шумский расхохотался.
— Ну, Дотюшка, теперь коли все обстоит благополучно, то принимайся за главное дело, для которого я тебя из Грузина выписал. Время терять нечего. Вот тебе прежде всего пузырек, береги его, яко зеницу ока. Помни одно, что эта скляница с бурдецой сто рублей стоит.
— О-ох! — вздохнула Авдотья.
— То-то, ох! Тебе это главное. Оттого я и говорю. Есть ли у тебя красный платок, хоть маленький, что ли?
— Нету, родной мой. Откуда же ему быть?!.
— Ну, сейчас купить пошлю. Ну, слушай, теперь.
— Вот что, родной мой, — перебила Авдотья. — У меня с утра маковой росинки во рту не было. Позволь мне чаю напиться. Я живо, в одну минуту, а там и рассказывай.
— Ну, ладно.
Шумский отпустил мамку и совершенно довольный, насвистывая какую-то цыганскую песню, начал шагать из угла в угол. Через несколько времени он вышел в коридор и увидал вдали за чайным столом три весело беседовавших фигуры — мамку, Шваньского и швейку.
— Жених с невестой, — выговорил Шумский и рассмеялся. — Эка дура! Во всем-то Питере лучше не разыскал, — прибавил он, глядя издали на Марфушу.
Но затем, помолчав с минуту и пристальнее приглядевшись к девушке, он задумался.
— Нет, — произнес он, — я вру, а не он врет. Издали она еще пуще смахивает на Еву. Только волосы обыкновенные, белокурые, а будь они светлее, совсем бы на нее смахивала. Вестимо вдурне. Так если Ева для меня пара, то Марфуша для Шваньского и совсем пара. Даже, пожалуй, Шваньский ей не пара. Стало, Иван Андреич мой, — губа не дура. А что швея она, так ведь и он не генерал-фельдмаршал.