— И я не желаю с вами дело иметь. Мне нужен фон Энзе! — закричал Шумский.
— Фон Энзе нет дома.
— Лжете, он тут! Он прячется!
Мартенс рассмеялся желчно и выговорил:
— Так как я не давал честного слова с вами не драться, и вы говорите мне дерзости, то имею честь объявить вам, что сейчас же пришлю к вам секунданта.
— Шалишь! — вскрикнул Шумский. — Мне нужен фон Энзе. Как хитро! Подставлять приятеля вместо себя. Да кой прах мне, если я вас убью! Мне энтаго паршивого щенка нужно.
Мартенс изменился в лице. Руки его слегка дрожали. Видно было, что он делал огромные усилия, чтобы не броситься на Шуйского.
— Фон Энзе дома нет. А вам я приказываю немедленно выйти отсюда! Или я вас вытащу за ворот и спущу вверх ногами по всей лестнице, — выговорил Мартенс совершенно дрожащим голосом, но не страх, а злоба и необходимость себя сдерживать взволновали его. Шумский стоял перед ним тоже взбешенный и готовый на все, но вместе с тем соображал:
«С ним связываться — только дело запутывать! Мне того нужно!»
— Ладно, — выговорил он, — с вами я могу и после управиться, а теперь мне нужно фон Энзе, и я его достану. Не уйдет он от меня, если только не убежит из Петербурга. Не отвертится!
Шумский повернулся к выходной двери, но приостановился снова и крикнул:
— Скажите ему, что я в свой черед даю честное слово, что мы будем драться. И драться насмерть!
— Давайте всякие слова, — мерно проговорил Мартенс, — но не честные. Таких у вас быть не может.
— Большое надо терпенье, — отозвался холодно Шумский, — чтобы мне тебе не проломить голову.
— Громадное надо, — отозвался, смеясь, Мартенс. — Удивляюсь! Но дело в том, что оно невозможно.
— Невозможно потому, что я теперь не желаю связываться. По очереди, пожалуй: после фон Энзе отправлю и тебя на тот свет.
Мартенс не отвечал ни слова и только принялся хохотать, уже без малейшего оттенка гнева.
Шумский быстро спустился по лестнице и вышел на крыльцо. Экипаж подъехал. Он сел.
— Ну, что? — выговорил Квашнин, пристально вглядываясь в приятеля.
Ему хотелось догадаться по лицу и фигуре Шуйского, что могло произойти в квартире.
«Как будто ничего, — подумал он, — если бы сцепились, то, почитай, и мундир был бы в беспорядке».
Но на повторенный им вопрос Шумский не ответил ни слова.
— Пошел домой! — крикнул он кучеру.
И, только доехав уже до Морской, Шумский вымолвил:
— Конечно, дома не сказался, выслал своего приятеля, думал, дурак, что я с ним сцеплюсь. Вот дураки-то! мне его нужно на тот свет отправить, чтобы отвязаться от него, а он воображает, что можно себя другим заменить!
XXXV
Когда Шумский, уже несколько успокоившийся, был снова дома, то в его собственной передней его встретили и Шваньский, и Васька вместе. У обоих были смущенные лица и растерянный вид.
— Что такое? — выговорил тревожно молодой человек.
Шваньский съёжился, как всегда, и развел руками по воздуху, как бы сопровождая этим жестом те слова, которые только предполагалось вымолвить, но на которые не хватало храбрости.
Копчик ловким движением отошел шага на четыре в сторону. Зная барина хорошо, он предпочел быть в резерве, чтобы первый взрыв и первое нападение выдержал Шваньский.
— Что такое? — повторил гневно Шумский.
— Авдотья Лукьяновна… — проговорил Шваньский и опять повторил тот же жест.
— Здесь! — закричал Шумский.
— Здесь, — едва слышно отозвался наперсник, струсив.
Шумский понял все. Если бы присутствие Авдотьи в его квартире было такое же, как за день назад, то Шваньский не был бы так смущен. Очевидно, что Авдотья явилась домой при иных условиях.
Шумский двинулся в комнаты и крикнул на весь дом тем своим голосом, от которого вздрагивала вся его квартира:
— Авдотья! Авдотья!
Мамка, ожидавшая питомца в его спальне, появилась на пороге ее.
— Ну! — выкрикнул он, подступая.
— Прогнали, — отозвалась Авдотья кратко.
— Что? Кто? — проговорил Шумский тихо и, вплотную приблизившись к мамке, схватил ее за платье, стиснул в кулаке несколько складок с ее плеча и пригнулся лицом к лицу женщины.
Казалось, он готов был растерзать ее. Но Авдотья не испугалась.
— Прогнали, — заговорила она тихо. — Пришла Пашутка и у барона побывала. Он прибежал к нам и приказал мне сбираться, стоял надо мной, покуда я узелок завязывала, проводил меня сам чуть не до двора и очень трясся. И руки у него и ноги ходуном ходили, а сам белый, как смерть.