В эту минуту Антип уже снова явился на крыльце с пакетом, на котором было написано: «Господину Андрееву со вложением тридцати рублей».
Шумский стоял, размышлял и не знал, что делать.
— Извольте получить, — говорил Антип по-прежнему, торжественно празднуя какую-то победу своего барина над этим господином секретарем.
— Поди, голубчик, доложи барону, что я убедительно прошу его принять меня, хотя бы на минуточку.
— Как можно-с, — отозвался лакей. — Строго не приказано.
— Ну, сделай милость. На вот тебе.
Шумский быстро достал какую-то ассигнацию, сунул ее в руку лакею и прибавил:
— И еще дам. Ты знаешь — я никогда не жалею, пакет отнеси барону и скажи — я жду и прошу, ради Господа Бога, на одну минуту меня принять.
Лакей поколебался. Ассигнация была для него соблазнительна, и он двинулся, как бы нехотя, в дом.
Шумский ждал.
Через несколько минут появился снова Антип, уже рысью, с тем же пакетом в руках и не только не улыбаясь, а с испуганным видом быстро заговорил:
— Нельзя-с! нельзя-с! и вы тоже — меня подвели! я эдаким барина и не видывал, думал — убьет. Нате ваши деньги — ступайте с Богом.
И лакей снова сунул пакет.
— Ну, ладно. Деньги все-таки отдай барону и скажи ему от меня, что завтра будет у него флигель-адъютант Шумский по очень важному делу. Эдак около полудня. Пускай подождет. Понял ты?
— Слушаю-с, а деньги-то как же?
— Тьфу ты, Господи!
Шумский махнул рукой, повернулся на каблуках и пошел с крыльца.
И снова та же мысль вернулась к нему и тревожила его.
«Что ж Пашута сказала? Что знает барон и чего не знает? Знай он, что секретарь Андреев флигель-адъютант Шумский, он не выслал бы денег. Стало быть, Пашута рассказала только ухищренья г. Андреева и заставила выгнать из дому Лукьяновну. Но ведь Лукьяновна — мамка Шумского: если Пашута и ничего не сказала, то можно догадаться, что между Андреевым и Шумским есть нечто общее».
— Черт его знает, этого старого дурака, — воскликнул Шумский вслух, быстро идя по панели. — Именно черт его знает — что он мог понять и чего никогда не сообразит… Подлаживаться к разумению дураков — мудреное дело.
Вернувшись домой, Шумский снова потребовал мамку к себе.
Авдотья на его вопросы снова с буквальной точностью отвечала то же самое.
— Да как ты полагаешь, Дотюшка, — стараясь придать нежность голосу, говорил Шумский, — догадывается он, что я не Андреев?
— Не знаю, голубчик.
Шумский отпустил мамку и позвал Шваньского.
Когда верный Лепорелло вошел к нему в спальню, он принял сурово-гневный вид. Сев на кресло, Шумский скрестил руки на груди и встретил Шваньского злобной улыбкой, на этот раз деланной ради острастки.
— Ну-с, Иван Андреич, как вы полагаете: теперь кому камушек из реки вытаскивать?
Шваньский съежился, как всегда, задвигал руками и, отлично понимая вопрос своего патрона, постарался сделать вид, что он, как есть, ничего не понимает.
— Ты слыхал, чучело, пословицу, что один дурак в речку камень бросит, а семеро умных его не вытащут?.. Кто Пашуте дал нож? Кто ее выпустил?
— Михаил Андреевич, я же ей-Богу…
— Молчи! Ты все дело изгадил! Ты меня без ножа зарезал! Может быть, и Васька виноват. И у него, вижу, — рыло в пуху. Но, все-таки, ножик ты дал. Ну, теперь, голубчик мой, или ты мне разыщешь в Питере поганую Пашутку и приволокешь опять сюда в чулан или — ищи себе другое место. Посмотрим, кто тебя возьмет в адъютанты, да будет тебе по три и больше тысяч в год на чаи давать.
— Михаил Андреевич! Будьте милостивы и справедливы, — заговорил Шваньский.
Лицо его разъехалось, сморщилось, и он готовился заплакать.
Шумский сдерживался, чтобы не рассмеяться при той физиономии, которая представилась его глазам. Шваньский, смахивавший всегда на обезьяну, теперь со слезливым и печальным лицом, был совсем уморителен.
— Будьте справедливы, — заговорил снова Шваньский, утирая пальцами сухие глаза. — Я вам верно служу, всем сердцем, как раб, к вам привязан. А вы вдруг эдакое говорите! Не пойду я! Хоть бейте — никуда не пойду. Я помимо вас на свете никого не имею. Я сирота.
— Ах, скажите на милость! тебе и шестьдесят лет будет — ты будешь плакаться, что сирота. А ты вот что — ты казанскую сироту не представляй, а иди, выдумывай, как разыскать Пашутку и приволочь сюда… Вестимое дело — через полицию. Я тебе даю право действовать при розысках поганой девки от имени самого графа. А сейчас я напишу ему письмо, и чем-нибудь напугаю, а через три дня от дражайшего родителя получу казенную бумагу к петербургскому обер-полицеймейстеру. Денег бери сколько хочешь, слышишь? Ну, пятьсот бери… Хоть тысячу дам — черт возьми! Только разыщи проклятую собаку, которая мне жить не дает.