Он никогда не мог понять, почему иногда случалось ему в жизни смущаться при столкновении с некоторыми личностями. Дерзкий и высокомерный от природы, презрительно относившийся ко всему и ко всем, он будто сам конфузился иных людей. И он не понимал причины этого.
А причина была простая, Шумский слегка смущался, когда ему приходилось иметь дело с людьми в высшей степени добрыми и честными.
Таков был хохол Ханенко. Доброта сердца, прямой ум, честность мыслей и действий резко сказывались в толстяке. И вот эти свойства Ханенко заставляли Шумского смущаться. Он будто невольно, инстинктивно, вопреки собственному желанию чувствовал превосходство таких людей над собой.
Шумский объяснил свое дело кратко, а именно рассказал, что полунемец фон Энзе, улан, оскорбил его, и что поэтому он обязан потребовать у него удовлетворения и драться с ним. И вот он является к приятелю просить его помощи. Квашнин уже дал свое согласие, но нужен второй секундант.
Ханенко перестал сосать трубку. Клубы густого дыма разошлись. Он опустил глаза и лицо его слегка насупилось.
«Откажет», — подумал Шумский.
Прошло несколько мгновений молчания, и Шумский заговорил снова:
— Я надеялся, что вы в качестве моего приятеля не откажете мне. Ответственности большой не может быть: ну посадят в крепость — посидите. А я тогда готов многое на себя взять, — нерешительно прибавил он, — чтобы у вас не было из-за меня лишних расходов. Да в крепости много чего казенного…
— Тоись это как же-с? — отозвался Ханенко сумрачно, — на ваш счет, стало быть, я буду в крепости сидеть?
— Ну да. Что ж из этого?
— А то из этого, Михаил Андреевич, что за время моего пребывания в крепости я преображусь, так сказать, в вашу содержанку? Я, сударь мой, хоть и толст, а все не девка. Да не в этом дело! Прежде, чем дать свое согласие, я буду просить вас объяснить мне главное для меня обстоятельство. Как и чем оскорбил вас господин улан фон Энзе? За что вы вступаетесь?
Шумский разинул рот и отчасти вытаращил глаза. Подобного вопроса он не ожидал, а отвечать на него было невозможно. И молодой человек вместо ответа вдруг расхохотался почти добродушно.
Ханенко улыбнулся хитрой улыбкой.
— Что-с! Так вот извольте мне сказать, чем он, собственно, оскорбил вас?
Шумский невольно начал смеяться еще больше. Ему казался забавным оборот разговора. Как же сказать Ханенко, что оскорбление фон Энзе заключается в том, что он не пустил его ночью воровать честь неповинной, предательски опоенной девушки? А помимо этого деяния фон Энзе не было ничего.
Шумский перестал смеяться и подумал:
«Ах, черт тебя, хохла, подери! Вот задачу задал».
Лгать Шумскому не хотелось. Объяснить все и сказать правду тоже не хотелось, да было и невозможно. Он молчал.
— Вы меня извините, — начал он, наконец, — но мне бы не хотелось в данном случае, как говорят французы, raettre les points sur les i — иначе говоря, ставить точки на i?
— Это, сударь мой Михаил Андреевич, можно так с разными точками поступать в пустяках да еще во Франции, — улыбаясь, произнес Ханенко. — Но мы с вами живем в Российской империи, говорим о деле серьезном, так уж вы соизвольте в этом случае слов точками не заменять. Вам, конечно, как человеку образованному известно, что, к примеру сказать, в разных вот романах точками замещаются все больше неприличные происшествия с героями.
И хохол, сострив, начал добродушно смеяться.
— Приключение же ваше, полагаю, не надо точками призакрыть, — прибавил он.
«Ах ты, бестия!» — подумал про себя Шумский и молчал окончательно, не зная, как ему вывернуться.
— Извольте, — выговорил он, — я вам объясню подробно, в чем заключается оскорбление фон Энзе. Оно ни в чем не заключается… но я…
— Вот-с, я так-то и думал, — выговорил Ханенко. — Я так и полагал, что аккуратный и добропорядочный немец не полезет оскорблять зря аракчеевского сынка, как вас прозывают. Какая ему охота! А, стало быть, вы сами тут что-нибудь изволили неосторожно сделать.
— Дело простое, — заговорил решительно Шумский. — Он и я равно влюблены в одну девушку. Она относится к нам обоим совершенно одинаково. Один из нас должен уступить. На это ни он, ни я не согласны. Следовательно, нужно, чтобы один из нас немедленно отправился на тот свет, не мешая другому отправляться в храм под венец.
— Тэ-э-кс, — проговорил Ханенко. — Ну, что ж, это похоже на правду.
И последние слова хохол ухитрился сказать так, что они прямо значили, по оттенку его голоса: «врать-то ты умеешь».
Тем не менее теперь уже Ханенко был в затруднении. Сказать Шумскому, что он лжет и требовать истины — он не мог. Надо было принять все за правду и дать ответ.