— Ну, вот, докажи еще раз, что ты умница и меня любишь. Могу ли я надеяться?
— Помилуйте, Михаил Андреевич, — уже обидчиво произнес Лепорелло. — Я так распоряжусь, что даже вот как… — Шваньский стукнул себя кулаком в грудь. — Вот как-с скажу: самому мне потом стыдно будет на людей смотреть.
— Ну, вот, спасибо!..
И Шумский, рассмеявшись на всю улицу, быстрым шагом двинулся по Морской.
— Молодец на это, — бурчал он себе под нос. — За это я и люблю. Глупое животное, а на иную мерзость — о семи пядей во лбу.
XLI
Взяв извозчика и направляясь к Зимнему дворцу, Шумский вспомнил, как уже давно не видал он временщика-отца. И при этом молодой человек иронически усмехнулся и подумал: «Ничего! Я его приучил. Он у меня в решпекте, почти ручной стал. Вот уж можно сказать, что я его нежностями не набаловал».
Вступив в апартаменты, которые Аракчеев занимал временно, когда приезжал из Грузина на короткий срок в Петербург, Шумский узнал от служителей, что граф с утра занят, но не в своих горницах, а на внутреннем дворе в пустой «кордегардии».
Привыкший ко всяким диковинкам в поступках своего отца, Шумский невольно все-таки удивился при этом известии.
— Что ж он там делает? — спросил он резко.
— Они заняты, — отвечал один камер-лакей с почтительной таинственностью в голосе. — С малярами.
— Что ж они стены кордегардии малюют, что ли? — спросил Шумский, невольно улыбаясь.
— Никак нет-с. Полагательно рассуждают.
— С малярами рассуждают?
— Точно так-с.
— Ну, пойду и я с ними рассуждать, — произнес Шумский шутливо важным голосом и, сойдя с подъезда, двинулся во внутренний двор дворца.
По многим служителям и полицейским, по кучкам солдат без оружия, стоявшим в разных местах, Шумский мог догадаться, какое направление взять, чтобы найти отца. И он не ошибся. Пройдя двор, крыльцо и сени, он наткнулся на дежурного офицера в кивере.
— Граф здесь? — спросил он.
— Точно так-с — отвечал офицер и, узнав Шумского в лицо, прибавил:
— Прикажете доложить графу или изволите так пройти?
— Нет, уж обо мне докладывать, полагаю, лишнее.
И Шумский отворил дверь, но, переступая порог, он все-таки должен был внутренне сознаться, что легкие мурашки пробежали у него по спине.
«И давно не был, — думалось ему, — и ушел тогда, якобы от кровотечения носом?.. Ругаться будет. Ну, и черт с ним»!
Глазам Шумского представилась очень большая горница совершенно пустая. Вдоль одной стены были стойком расставлены, приперты к ней длинные доски, а около них, на полу, стояло несколько ведерок. Вокруг них двигались трое крестьян и один солдат, все с кистями в руках, а между ними, спиною к Шумскому, — был сам граф Аракчеев, в сюртуке без эполет.
При звуке запертой двери он обернулся. Увидя сына, Аракчеев уперся в него своими безжизненными стеклянными глазами. Ни единый мускул в лице его не шевельнулся.
Молодой человек почтительно приблизился. Граф поднял и протянул руку. Шумский, едва коснувшись до нее пальцами, как всегда чмокнул край рукава. Затем, ни слова не сказав сыну, Аракчеев повернулся опять к малярам и заговорил с ними, кратко, однозвучно, сухо выговаривая слова. Маляры отвечали вперебивку и говорили довольно свободно.
Было очевидно, что вследствие вольного обращения с ними всемогущего вельможи, они видели в нем только простого барина.
— Ну, ты, теперь малюй вот эту! — выговорил Аракчеев, указывая солдату одну из досок.
Солдат взял ведерко, опустил кисть и, приблизившись к доске, начал мазать.
Тут только Шумский заметил, что доски, припертые к стене, были уже наполовину вымазаны. Штук десять лоснились, выкрашенные разноцветными красками, и штук пятнадцать оставались еще чистыми.
Покуда солдат мазал доску, на этот раз темно-коричневой краской, Аракчеев обернулся к одному из маляров и выговорил:
— Стало быть, коли через год шпаклевка оказалась, то прямо — драть насмерть?
— Дери, ваше сиятельство! Задирай! Я за свою ответствую на десять годов. А это уж какой маляр!
— Прямо такого драть? — повторил Аракчеев.
— Прямо драть, ваше сиятельство!
— Насмерть?
— А уж это как вам будет благоугодно, — улыбнулся маляр, принимая слова за шутку.
— Ты что ухмыляешься? — с оттенком снисхожденья, но сухо произнес граф. — Полагаешь, не запарывал я вашего брата досмерти?
— Как можно-с! Знамое дело. Без этого как же-с?
— У меня, голубчик, в Грузине так порют, как нигде и по всей России — скажу — не умеют. У меня нет этого заведения, как у дворян-помещиков: всыпают зря по триста да четыреста розог. У меня двадцать пять дадут, да таких, что лучше сотни!