— В этом деле тоже наука нужна! — отозвался маляр.
— Ну, вот, и врешь! — громче воскликнул Аракчеев, обращаясь к солдату, который уже кончал доску. — Гляди! Раскрой бурколы-то свои! Нешто это тот колер? Глядите, что он делает! — обернулся Аракчеев к малярам.
— Переложил малость бакану, — отозвался один из мастеровых.
— Какой теперь надо прибавить? — спросил Аракчеев у солдата.
Солдат вытянулся в струнку и глупо пялил глаза. По лицу его казалось, что он даже не собирается ответить.
— Какой краски добавить?! — громко выкрикнул Аракчеев.
И солдат вдруг еще громче графа развязно и бойко рявкнул.
— Не могу знать, ваше сиятельство!
В голосе его была та твердость и уверенность, как если бы он прямо и точно определял требуемое вопросом.
— Молодец! — выговорил граф. — Начинаешь привыкать. Терпеть не могу, когда ваш брат путает да брешет! Отвечай прямо, ясно: «не могу знать» — и конец.
— Не могу знать! — еще громче и охотнее брякнул солдат.
— Ну, вот что ребята. Вы мне его в месяц времени обучите. Чтобы он у меня по первому слову всякие колеры пускал, а чтобы из всякого колера хоть десять разных выходило. А обучишься, — прибавил граф, обращаясь к солдату, — унтер-офицером будешь, а то и фельдфебелем будешь! Какой ты губернии?
— Костромской, ваше сиятельство!
— А уезда?
— Не могу знать, ваше сиятельство!
— А как сказывают? Чай слыхал от людей?..
— Кш… Кишмяшенского!
— Кинешемского?
— Точно так, ваше сиятельство!
— А сколько тебе лет?
— Не могу знать, ваше сиятельство!
— Молодец! А как батька с маткой сказывали?
— Как лоб забрили, сказывали — двадцать второй шел.
— А когда забрили?
— Об Миколы зимние три года будет.
— Сколько ж тебе ныне лет?
— Не могу знать, ваше сиятельство!
Аракчеев поднял руку и потрепал солдата по плечу.
— Из тебя толк будет. Я уж вижу…
— Рады стараться, ваше сиятельство!
— Ну, ребята, кончайте мне все эти доски, а завтра утром я приду погляжу: чтобы так, как я сказывал. Хорошо ли вы поняли? Радугой!
— Точно так-с!
— Вот, с этой самой с угольной доски и до последней, чтобы у меня радуга развернулась! Если какого колера не хватит, я вас велю выпороть.
Аракчеев обернулся к сыну и выговорил отчасти насмешливо:
— Вот ты — офицер, флигель-адъютант, в Пажеском тебя всяким наукам обучали — а вот пойди-ка, вымажь мне доску фиолетовой краской.
— Что ж мудреного, — выговорил Шумский.
— Что! — строже выговорил Аракчеев, — мудреного?! Мажь!
Шумский стоял в нерешительности, не поняв слова.
— Мажь! Бери кисть вот и малюй, благо храбр. Ну, валяй! А мы посмотрим! Дай ему кисть!
Шумский получил в руки большую мохнатую кисть и стоял с нею почти разиня рот. Каждое мгновение он мог расхохотаться, как сумасшедший, но взглянув в лицо отца, сразу сообразил, что дело гораздо серьезнее, нежели он предполагает. У Аракчеева уже слегка сдвигались брови, опускаясь на переносицу, а стеклянные глаза начали быстро моргать. Крестьяне-маляры добродушно ухмылялись, а солдат, стоя истуканом, глядел на Шуйского, выпуча глаза, и тоже как бы думал: «какой ведь прыткий выискался!»
— Слышал, что говорят, — произнес Аракчеев, — вон тебе свежая доска. — Валяй мне фиолетовую!
Шумский, внутренне смеясь, двинулся к ведеркам, расставленным на полу и стал искать фиолетовую краску. Ведерок было около десяти с разноцветными красками, но фиолетовой не было.
— Такой нету, — обернулся он к графу.
— А! — вскрикнул Аракчеев на всю кордегардию. — Нету! То-то… Умная голова. — Нету! — А когда Господь-Бог сотворил небо и землю при начале творения — были рыбы? были дерева и плоды? была прародительница Ева?
Шумский стоял перед отцом, оттопыря руку с кистью, и не понимал ничего. Единственное, что коснулось с силою его слуха, было имя Евы.
«Чудно это, — подумалось ему, — пришел я сказать об моем намерении, заговорить с ним об Еве, а он сам первый раз в жизни сказал мне это имя. Как это странно!»
И, вероятно, Шумский на несколько мгновений задумался, потому что его привел в себя уже нетерпеливый и громкий голос отца:
— Да что ты, одеревенел, что ли, таскаясь день деньской по трактирам? Тебя спрашивают: как достать фиолетовый колер?
— Его тут нету, — сухо вымолвил Шумский, несколько оскорбленный окриком при мастеровых.
— Да, нету. Для тебя, умница, нету! Олух ты, господин флигель-адъютант, глупее ты вот этих сиволапых мужланов! Глупее даже вот этой выпи болотной, хоть он только начал еще у них обучаться! Гей, ты, выпь, — ласковее прибавил Аракчеев солдату, — пусти мне фиолетовый колер!