Он запнулся. С чего начать? С того, что какой-то клеветник написал в медицинский институт, будто он, Тартаренц, симулянт и никакая медицина его не интересует? Или с того, что срезавшие его на экзаменах преподаватели пристрастные люди, поддавшиеся влиянию клеветников и личных врагов Тартаренца?.. Но на долгие размышления времени не было, и он заторопился:
— Вы понимаете, оклеветали меня. А преподаватели испугались. Вот я и прошу вас дать мне записку к профессору… — он назвал имя декана. — Он все уладит, ведь слово ЦК для него закон!
Берберян понял, что перед ним находится заурядный блатмейстер. А Мхитар органически не выносил людей подобного рода.
— Прежде всего, вы напрасно предполагаете, что мое слово будет расцениваться, как распоряжение ЦК, тем более что я и сам никогда на это не претендовал… не говоря уж о том, что надо готовиться к экзаменам и сдавать их в общем порядке.
— Да что вы говорите, товарищ Берберян?! — воскликнул Тартаренц. — Прошли уже времена этого «общего порядка», сейчас многое зависит от знакомства. Если кто-нибудь не помешает этому, завтра будет отдан приказ и меня отчислят из института. А вы понимаете, чем это пахнет?! Не подумайте, пожалуйста, что я избегаю… Но мне хотелось бы пойти в армию врачом… А так… — Тартаренц замялся. — Извините, что я побеспокоил вас…
— Вы меня не побеспокоили.
Тартаренц был не из числа тех людей, на которых действует интонация собеседника. Ему нужно было добиться цели, и он готов был использовать для этого любой случай. А разве не было удачей, что он поймал Берберяна, дружески гуляющим с его, Тартаренца, женой?!
— Ну, вот и хорошо! — подхватил он. — Раз я не побеспокоил вас, раз вы относитесь дружески… нужно черкнуть всего две строчки на имя профессора! Я спрашивал, он знает вас и очень уважает…
Тартаренц точно не замечал пренебрежительного отношения собеседника.
Берберян бросил взгляд на Ашхен и, сдерживая возмущение, резко сказал:
— Прекратим этот разговор!
Тартаренц собирался что-то ответить, но тут вмешалась окончательно потерявшая терпение Ашхен.
— Довольно! — крикнула она и, повернувшись к Берберяну, глухо проговорила: — До свидания, товарищ Берберян.
Берберян, не глядя на Ашхен, пожал ей руку, молча кивнул головой Тартаренцу и удалился.
— Да ты жена мне или враг? — напустился Тартаренц. — Почему ты не сказала хотя бы слово?
— Я сказала одно слово в конце и теперь повторяю его: довольно! Неужели у тебя совсем нет чувства достоинства? Врача из тебя не выйдет, у тебя нет ни малейшего желания учиться. Ты ведешь себя постыдно… Опомнись же, у тебя есть сын! Если ты будешь идти по этому пути, нам нельзя будет смотреть людям в глаза!
— Не произноси, пожалуйста, речей! Постарайся встретиться с этим Берберяном. Он, видно, порядочный человек. Попроси его сама, чтобы он вмешался. Пойми: еще два-три дня — и конец. Нет у тебя мужа! Возьмут в армию, а там…
— Молчи и не смей при мне так говорить! Как для всех положено, так и с тобой будет!
— Ах, положено! Ладно. А скажи мне, пожалуйста, где положено, чтобы этот твой Берберян с чужой женой разгуливал? Как видно, это не для всех «положено», а лично и индивидуально для него!.. И я имею право поступить с тобою так, как найду нужным… ты понимаешь? — с угрозой произнес Тартаренц.
— Негодяй! — только и смогла вымолвить Ашхен.
Отвернувшись от мужа, она быстро направилась к госпиталю, находившемуся на улице Абовяна.
Глава третья
УТЕШЕНИЯ И СТРАДАНИЯ
Поднявшись по лестнице, Ашхен привела себя в порядок в комнате, отведенной для дежурных, заправила под косынку выбившиеся пряди волос и надела белый халат.
Она была взволнована. Ей ни с кем не хотелось говорить. Самолюбие ее было глубоко задето, — задето собственным мужем. Она горько жалела, что позволила Берберяну проводить себя. Тартаренц не решился бы обратиться с подобной просьбой, если б не встретил их вместе. Что подумает теперь о ней Берберян? Ведь он может отнести ее к числу тех женщин, которые прибегают к любым уловкам, лишь бы освободить мужей от призыва в армию. А может подумать и хуже — ей хочется освободиться от присутствия мужа, развязать себе руки… Любое из этих предположений оскорбительно. «Но какое право он имеет так думать?!» Ашхен с гримасой терла виски. «Ах, откуда же я знаю, кто о чем думает?..» Однако самым невыносимым было все же поведение Тартаренца, и Ашхен больше всего возмущало то, что она не могла повлиять на него. Еще на школьной скамье все подруги считались с ее мнением, редко случалось, чтобы она не могла убедить кого-либо в том, что находила правильным. А теперь она была бессильна в своих попытках повлиять на Тартаренца. Самым разумным было бы уйти от мужа, поведение которого она считала постыдным. Но гордость мешала ей сделать этот шаг.