Нина рассказала, с какими трудностями вырастила она Диму.
— В начале июня тысяча девятьсот сорок первого года моя мать увезла Диму с собой в В., где у нас был свой дом: мне нужно было серьезно заниматься перед экзаменами. У меня были поклонники, но я отвергала вез их попытки. Каждый раз вспоминала Анатолия и говорила себе: «Еще один Анатолий!»
— Ну, это уж слишком! — вырвалось у Асканаза. — Нельзя же подозревать всех окружающих из-за того, что вы имели несчастье встретиться с прохвостом.
— Не упрекайте меня! Моя вера в Анатолия была слишком глубокой… Вдруг — война. Я работала в лаборатории наркомата. Враг подходил все ближе. И вот выяснилось, что В. захвачен фашистами, что моя мать с Димой остались в плену. В опасности была и Москва…
— Опасность не миновала и теперь…
— Да, но в ноябрьские дни все было иначе. По первому же призыву я оставила лабораторию и вместе с другими пошла рыть окопы в Подмосковье, работала не покладая рук, уставала до смерти. Жизнь приобрела для меня новый смысл. Уже одно сознание, что я работаю во имя спасения родины, поднимало меня в собственных глазах. Я представляла себе полные слез глаза моего Димки, как будто слышала его голос, когда он с протянутыми ко мне ручонками звал: «Мама… мама…» Вспоминая Анатолия, я уже не чувствовала прежней ненависти к нему: если, думаю, в эти тяжелые дни и он приносит пользу родине, то господь с ним! Но одного я не выносила — когда мне пытались говорить комплименты, ухаживать за мной; я решительно просила оставить меня в покое.
— Решили всех отвергать, — улыбнулся Асканаз.
— Я несколько раз обращалась с просьбой послать меня на фронт, но мне почему-то отказывали. И вот фронт приблизился к В. Ну, а остальное вам известно. Жаль только, что бедняжка мама так и не дождалась победы!..
Нина вздохнула, словно освободилась от какой-то тяжести. Встав со стула, она пересела на маленький диван, крепко переплела пальцы и отсутствующим взглядом уставилась на прикрытую голубой материей лампочку.
Асканаз несколько минут молча глядел на Нину.
— Мне от всей души жалко вас, Нина Михайловна! — произнес он.
Нина с минуту продолжала молча смотреть в одну точку, а затем, как бы очнувшись, сумрачно взглянула на Асканаза.
— Вы жалеете меня? — обиженным тоном сказала она. — Неужели я дошла до того, что меня нужно жалеть!.. Нет, товарищ Араратян, я еще могу работать, я даже могу сражаться! Вот меня уже наградили медалью «За доблестный труд». Я еще многое могу сделать. Не надо жалеть меня. Меня надо понять!
Асканаз в душе сильно подосадовал на себя. Действительно, тут дело не в жалости.
Он подошел к Нине:
— Поверьте мне, Нина Михайловна, я вас понимаю.
Нина отняла платок от глаз, пристально взглянула в лицо Асканазу и промолчала.
Через несколько дней Асканаз снова посетил Нину. Нина рассказывала о Диме, но об Анатолии не было сказано ни слова. Когда Асканаз, прощаясь, поцеловал Нине руку, она с раскаянием шепнула:
— Вы уж извините меня! Ведь вы не обиделись в прошлый раз? Я знаю, вы человек великодушный.
Вместо ответа Асканаз снова поднес ее руку к губам.
Укладываясь спать, Нина долго думала об Асканазе. «Да, он понимает… Но и в его душе таится какое-то горе. Кто знает…» И, не придя ни к какому заключению, Нина уснула.
В конце апреля Асканаз уже окончил курсы. Денисов сердечно поздравил Асканаза и предложил ему готовиться к выезду на Кавказ. Денисову было поручено командование армией, действующей на Кавказском фронте. Асканаз же был направлен в Ереван как командир полка вновь формируемой армянской дивизии. Узнав, что Асканаз едет на фронт, Нина всполошилась.