— Все это так, но ведь в армии… трудности всякие… и убить могут! — колебался Тартаренц.
— Ну, трудности само собой, а убить… это уж от тебя зависит! — и Заргаров преподал приятелю несколько советов.
По-видимому, эти советы оказались достаточно убедительными для Тартаренца. За день до встречи с Асканазом он побывал в военкомате. Сейчас у него в кармане был документ о том, что он призван в армию в качестве рядового бойца.
С Тиграником на руках он шагал по улице рядом с Ашхен.
Душа у Ашхен была доверчивая. Она радовалась тому, что не поддалась малодушию и помогла мужу прийти к верному решению. Ей вспомнились мысли, мелькнувшие у нее при последней встрече с Асканазом… Ну что ж, она думала только о том, как хорошо было бы, если б отец ее ребенка в эти тяжелые дни проявил такие же качества, какими несомненно обладал Асканаз, или тот же Берберян, или даже юноша Ара…
Войдя в комнату, Тартаренц осторожно посадил Тиграника на тахту. Утомленный ребенок задремал на руках у отца. Сейчас он тихо посапывал. Ашхен быстро раздела его и уложила.
Она подошла к столу, над которым горела затененная лампочка, и пристально взглянула на мужа. Тартаренц молча следил за ней испытующим взглядом.
Первой заговорила Ашхен:
— Ты знаешь, в госпитале у нас есть раненый, Грачиком его зовут. Каждый раз, как увидит меня, твердит, что его невеста похожа на меня. «Просто сердце у меня радуется, на тебя глядя», — говорит. И вот сегодня приехала эта невеста и его мать. Мать — Нвард ее зовут — видимо обожает сына, единственный он у нее. Мать говорит мне: пусть, мол, Рузан (так зовут невесту Грачика) первая войдет — молодые они, стосковались… А о себе ни слова! Вошла Рузан в палату, и представь себе, я думала, они с ума сойдут от радости… Ничего подобного! Просто удивительно, как они сдержанно вели себя, хотя можно было догадаться, что все у них внутри пылает. А один из раненых говорит: «Подвезло тебе, сестрица Рузан, рана-то у него легкая, скоро можно и свадебку сыграть!» Покраснела моя Рузан, глаза слезами наполнились, потупилась. Хорошо, тут мать Грачика вошла в палату. Обняла сына, твердит: «Сынок мой, родной…» — и плачет. Потом взяла себя в руки, стала разговаривать с ранеными и гордо сказала так: «Вот воспитываем сыновей, чтоб мать с суженой радовались, а у врага глаза на лоб вылезали!» И вижу я, как ей и Рузан приятно, что все их Грачика хвалят. Всем матерям сейчас тяжело, но каждой, наверное, хочется, чтобы ее сын был не хуже других… Ну, а Рузан… Мне казалось, что для нее не может быть большего счастья, чем сознание, что она обручена с таким храбрецом!
Тартаренц терпеливо слушал рассказ жены. Он догадывался о том, что Ашхен испытывает его. Он притворялся, что слушает ее с интересом, и даже задал вопрос:
— И что ж, эта Рузан действительно так хороша собой?
— О-о, настоящая горная лань! И при этом такая скромная, толковая… На эту ночь я устроила ее и мать Грачика в госпитале, а завтра они придут ко мне — я пригласила.
— Так значит, не похожа на тебя? — с улыбкой спросил Тартаренц.
— Э-э, куда мне до нее! — засмеялась Ашхен. — Я дурнушка по сравнению с ней…
— Ладно уж, не скромничай! Ты ко всем бесконечно добра, лишь со мной… Ну, вот видишь, Ашхен-джан, — перешел он к волновавшему его вопросу, — хотелось тебе, чтобы я пошел на фронт, я сделал это. Только обидно мне, что не по специальности. Ты не хотела понять меня…
— Чего я хотела или не хотела — сейчас уже не важно. Важно то, что не только ты, но и я с Тиграником будем чувствовать себя совсем иначе.
— Ты о себе говори! Что Тиграник понимает?
— Если сегодня не понимает, то завтра-послезавтра, через десять — двадцать лет поймет же?.. Об этой войне не скоро забудут. И каково было бы Тигранику, если бы он узнал, что в эти решающие дни отец его… Пойми же, сын должен гордиться отцом.
— Как далеко ты загадываешь Ашхен: десять, двадцать лет, даже вечность…
— Да, да, именно так! Когда ты очутишься в иной среде, ты тоже будешь думать по-моему. А то твой Заргаров…
— О нем — ни слова! — прервал ее Тартаренц. — Ты его совершенно не знаешь. Он благородный человек, ему насильно навязали броню. К тому же он обещал всячески помогать тебе во время моего отсутствия.
— Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Но если ты так уверен в нем… Что ж, поживем — увидим… Я буду очень рада, если окажется, что ошибалась.
Тартаренц промолчал. Сытный обед у Седы не помешал Тартаренцу основательно поужинать, но вид у него был озабоченный. Он сознавал, что в течение последних месяцев вызвал чувство глубокого отчуждения у Ашхен, и это не позволяло ему говорить с ней с прежней непринужденностью. Сощурив глаза, он спросил, неловко улыбаясь: